Красное, желтое, зеленое

      Корзухин любит желтый цвет. Солнце, пляж, одуванчики, заграничные футболки с принтом и песня «Yellow Submarine».       А не любит Корзухин красный цвет. С памятной смены восьмидесятого.       От иглы почти не больно. Вата со спиртом, шприц и жгут. Да он теперь может профессионально уколы ставить, как приходящая к соседу медсестра…       Привык.       Голубые глаза за мгновение наливаются красным. Вздувшиеся вены уродуют чистое детское лицо. Похожий на змеиный язык со свистом погружается в эмалированную миску. Тощие мускулы натягивают железо цепей под форменным пиджаком, и так странно осознавать, что их силы хватит с легкостью разорвать взрослого мужчину.       А вот к этому привыкнуть было сложнее.       Хорошо, что его больше не мутит от вида и запаха крови. Собственной, по крайней мере.       «Игорь Саныч, а как защититься от вампиров?»       Еще вчера он смеялся в ответ на излишне серьезный вопрос излишне серьезного мальчика. Когда мальчик обзавелся карманным календариком с лунными фазами для садоводов, стало не до смеха. И когда он сам каждый день выходил к детям с осознанием, что уголовник на пушечный выстрел не должен к ним приближаться – тем более.       Красный цвет повсюду. Цвет революции, пролитой в борьбе крови. Красное знамя. Честь, гордость, комсомол, партия – самые главные для советского человека слова. Раньше Корзухин не особо вслушивался во всю эту чепуху – пока не мешала курить, целовать симпатичных девчонок, брать пресловутые три аккорда на гитаре и щеголять в привезенных отцом джинсах.       Лица двенадцати пионеров – оскаленные, измазанные красным. Лицо Вероники… такое же. Красное осталось на прозрачной пленке, закрывавшей проем пищеблока в ночь дурного выстрела. Красное разлилось там же на полу, и хоть баба Нюра сдержала обещание замыть всё хлоркой – он помнит, помнит красную лужу вокруг скрючившегося затихшего тела.       Красное капало с подбородка Лагунова, когда он, Корзухин, наивно думал, что самая кошмарная ночь в жизни окончилась.

~~~

      Впрочем, были и другие ночи.

~~~

      – Спаси…бо, Игорь… Саныч.       Лагунов жадно хватал воздух – пытался вспомнить о человеческом?.. Грудь ходила ходуном, будто он пробежал с десяток километров. Красное постепенно уходило из глаз, освобождая голубое. Вены втянулись; руки упали вдоль тела, больше не пытаясь выломать железные цепи. Корзухин щелкнул замком.       В миске еще оставалась кровь. В следующий раз, пожалуй, надо сцеживать меньше.       Он наклонился, чтобы убрать миску – и грязный пол рванулся ему в лицо. Но под щекой вместо острой щебенки оказалась чужая холодная ладонь. Вторая рука без усилий удержала его за плечи.       – Игорь Саныч, вы… вы слишком много крови отдали. Мне столько не нужно. Сядьте… вот так.       Модная куртка, лихорадочно стянутая Лагуновым, полетела на пол. Корзухин кое-как уселся на нее, бессильно откинувшись на полуразрушенную стену. Перед глазами плясали красные круги. Красное… снова красное!       Валерке куртки уже не досталось, и он плюхнулся рядом прямо на голый каменный пол. Корзухин подавил в себе педагогический порыв завести лекцию о вреде сидения на холодном.       – Игорь.       Вышло хрипло. Лагунов не отреагировал, невидящим взглядом сверля противоположную стену. В левом углу рта еще оставалась кровь, хотя он утирался после своей… трапезы. Пахло железом и сырым ночным воздухом.       Корзухин полез за сигаретами. Зажигалка никак не хотела делиться огнем. Он чертыхнулся, и будто в отместку зажигалка выпала из немилосердно ноющей руки.       Похоже, Лагунов все-таки что-то замечал из окружающего мира. Огонек со второго щелчка зажегся в мальчишеской руке, и Корзухин наконец с наслаждением затянулся. Уж лучше запах никотина, чем этого всего дерьма.       – Игорь. – В этот раз голос звучал более внятно. – Какой я к черту Саныч теперь… Я и старше-то тебя всего на шесть лет.       А ты вообще должен манную кашу есть на ужин и футбол с пацанами гонять. С Сергушиной вон своей под сиренью целоваться…       – Шесть лет – это много.       За убийство дают больше. И вообще-то он, Корзухин, должен не здесь прохлаждаться, а искупать свой проступок перед обществом. Но тогда на нем будет еще тринадцать трупов. Даже если ни одному следователю в жизни не подкопаться.       …Может и не быть тринадцати трупов. Только один. Лагунов ведь упрямый, с него станется себя приковать вот этими же цепями и вампирским голодом уморить. Или еще проще – на солнце галстук со значком снять…       Хватит его родителям похорон одного сына. И с него оживших кошмаров тоже хватит.       Кстати, о родителях. Время-то давно уж не детское.       – Поехали, домой тебя отвезу.       Поднялся, опустил закатанный рукав рубашки. Сквозь светлую ткань на сгибе локтя проступило красное пятно. Придется распрощаться с любимыми футболками, если он не хочет прослыть наркоманом.       Лагунов молча встал, также молча подобрал и отряхнул куртку. Надевать не стал, в руках вертел. Кровь в углу рта у него засохла и теперь в скудном свете карманного фонарика выглядела черной. Не выдержав, Корзухин достал носовой платок и вытер, будто первокласснику. И то, что Лагунов – Лагунов, который спорил всю смену, лез на рожон, словом и делом доказывая, что он безумно самостоятельный – не дернулся, не возмутился таким проявлением заботы, красноречивее прочего говорило, что детство ушло.       Где также ночью синей       Струится лунный свет,       Но нам с тобой отныне       Туда дороги нет.       – Помните, как вы пели про желтую подводную лодку? Я теперь как будто на такой подлодке заперт. Выйти некуда, вода кругом. Только не вода, а…       У Лагунова причин не любить красный цвет еще больше.       – Мы все плывем на ней, – мягко сказал Корзухин. – А еще там солнце и море. Не снаружи – внутри. Понимаешь, Валер, – внутри подлодки солнце светит. Вот у тебя какой цвет любимый? У меня желтый.       – Зеленый.       – И зелень внутри тоже есть. В закрытом пространстве – небо, солнце и зеленое море. Мне это помогало… раньше.       – А сейчас?       Вечно ты вопросы задаешь, Лагунов… На которые бывший вожатый Корзухин понятия не имеет, что отвечать. Особенно в первом... втором уже часу ночи посреди заброшки, с ноющей от неумелого донорства рукой.       Лагунов привычным жестом поправил ненужные теперь очки.       – Поехали, Игорь Са… Игорь. Вам поспать нужно.       И уже тише добавил – но так, что Корзухин расслышал и улыбнулся:       – Тебе.       Желтый и зеленый еще поспорят с красным.