Любовь — самое искажённое проклятие.
Но от чего же сердце всё ещё лелеет?...
***
Шум Окинавского прибоя ласкал слух, заставлял на время забыться, отдаваясь полностью в умиротворяющую атмосферу, вслушиваться ещё больше и смотреть бездумно вдаль.
Пустой пляж навевал светлые воспоминания былых лет, но от чего-то сердце больно сжималось каждый раз при виде образов из прошлого.
Двое парней на берегу полностью поддались воспоминаниям, и лишь яркие, маленькие светила на небе наблюдали за ними и тускло освещали лица, обрамляя тёмные, как и их прогнившие сердца, жаждущие тепла и любви, силуэты.
Сугуру был спокоен, лишь иногда кидал незаметные, мимолётные взгляды на второго. Чёрные, распущенные волосы плавно развивались в неспокойных порывах ветра.
Он знал, — одно неверное слово, и они оба полетят в бесконечную, чёрную, всепоглощающую пропасть, уже стоя на краю обрыва, буквально в нескольких шагах от неё.
Сатору сидел, прикрыв руками опущенное лицо, пустыми глазами разглядывал песок под ним. Ему хотелось на как можно дольше оттянуть этот момент,
забыться на маленькую бесконечность, просидеть ничего не говоря, упиваясь каждой секундой комфортного им молчания, из которой изо всех щелей так и лилась недосказанность, пытаясь ещё лелеять свои воздушные, эфемерные надежды.
— Скажи честно, ты скучал по мне? — резко разорвал тишину тихий голос первого, в конце концов подобравшего слова. Такие банальные, глупые.
Но от чего же тогда в груди от них так беспокойно и тягуче ноет?
Он всё так же смотрел вдаль, на беспокойное море, вдыхая полной грудью свежесть морского, ночного бриза.
Сердце у Сатору пропустило удар; но через мгновение с новой силой забилось о рёбра. Он отчётливо чувствовал как что то внизу живота скрутилось от волнения и... страха?...
— Безумно. — прошептал он. Голос его заметно дрогнул. Он наконец поднял голову и отнял руки от своего лица, взглянув прямо в лицо первого.
С каждым взглядом обращённым на него он каждый раз влюблялся заново, и ещё в бесконечное множество раз сильнее. Он пытался запечатлеть этот момент в памяти до всех-всех-всех самых мельчайших деталей. Бегал своими лазурными безднами; глазами, мощью коими мог без труда стереть с лица земли целые континенты, коим подвластна сама бесконечность по
чужим родным чёртам лица. По тонким, обветренным губам, острому, выточенному носу и лисьему прищуру.
Гето изо всех сил делал вид что не замечает этого взгляда. Такого
пронзительного, такого отчаянного,
родного. Взгляда, который всегда вызывал внутри самый большой пожар.
Он тихо выдохнул, закрывая глаза.
— Ты сам прекрасно понимаешь, зачем я это сделал,
Годжо. — устало сказал он, вполголоса. Тон его стал холоднее на последнем слове, его фамилии. Фамилии, которой боялись и знали все в кругу шаманов. Фамилии, которую он любил тайно до безумия, каждый раз шептал в пустоту, отчаянно ждя когда же он явится из ниоткуда и наконец обнимет, утешит, залечит все раны на искалеченном сердце одним лишь нежным касанием.
Он всё ещё прятал взгляд от родных глаз, которые отражали сейчас его собственный лик, на фоне Окинавского прибоя. Того места, где было запечатлено их самое яркое воспоминание.
Это место было последним, где они провели свои самые счастливые, светлые моменты.
— Не называй меня так. — твёрдо, с нотками отчаяния произнёс Годжо, вставая с песка и стремительно делая шаги навстречу возлюбленному.
—
Не приближайся ко мне.
Холод его голоса пробирал до костей, похуже любого северного полюса. Режет точными движениями по сердцу, проходится по нему холодным, острым льдом, от чего Сатору задыхается сильнее.
Но в конце плюёт.
Юноша резко поддался вперёд, но ухватился руками лишь за ещё больше леденящую душу пустоту. Он судорожно оглянулся.
Его Сугуру стоял сбоку от него. Смотря на него осуждающе, своими холодными, чёрными омутами. Но такими любимыми, отдающим чем то далёким, до боли родным.
Он сжал губы в полоску, кусая их изнутри почти до крови. Сердце уже миновало взорваться. Боль царапала, билась о рёбра. Заставляла ноги подгибаться, руки подрагивать, а живот скручиваться с каждой секундой всё больше и больше, от его холодного взгляда.
Сейчас он был... так уязвим перед ним. Будто стоял полностью обнажённый, открыл душу, снял маску с лица, показывая множество шрамов на своём бледном, идеальном лице, на всём теле.
Открыл своё сердце.
Показывал всего себя до последней капли. Настоящего. Такого ранимого, беззащитного. Будто это вовсе не он ходит со статусом "Сильнейшего", выжженым прямо на шее с детства. Сейчас перед ним стоял просто его Сатору, без всяких вычурных прозвищ. Тот, с кем он провёл свою тёплую юность и сохранил в памяти самые счастливые воспоминания, отпечатавшиеся в голове вязким клеймом на всю жизнь, которые он никак не мог выкинуть из головы даже после своего ухода. Ни через год. Ни через два. Ни через пять. Он прокручивал-прокручивал их в голове постоянно. Вспоминал небесные глаза, кольцо тёплых рук и мягкие, немного обветренные губы на своих, слегка отдающие недавно отпитой газировкой, либо сладостями. Сугуру упивался ими с жадностью каждый раз. Именно лишь только с его губ.
Его имя было выжжено у него на обратной стороне век.
— Не упрямься. Хотя бы во сне... Прошу... — Сатору сжал руки в кулаки, скрипя зубами, и вновь поддался к нему, крепко прижимая к себе и стискивая в руках его такую ненавистную юкату, не давая сделать больше и шагу от себя.
Тот лишь раздражённо зашипел, упираясь руками в его грудь и пытаясь оттолкнуть.
В очередной раз.
— Дай мне насладиться этим моментом сполна хотя бы сейчас. В последний раз... — даже дурак бы отличил вселенское отчаяние в его голосе. Он стиснул в руках его одежды ещё сильнее, и аккуратно зарылся носом в его шею, вдыхая родной аромат сандала, вперемешку с чем то ещё, доселе незнакомым.
Сугуру на удивление стих. Он постоял ещё несколько секунд, замерев, словно статуя, и через некоторое время всё же смиренно выдохнул.
Он неуверенно положил руку на его спину, второй же зарылся в белоснежных волосах.
— Ты всё так же остаёшься неизменным, Сатору... — прошептал он, горько усмехнувшись.
Ему не понадобилось и смотреть ему в лицо. Он уже чувствовал всем своим существом эту раздражающую усмешку на его лице, но такую, чёрт его подери, родную.
Они любят. Любят, любят, любят. Кажется, оба уже готовы рвать волосы на голове от этого слова.
Но почему же тогда им не суждено было быть вместе с самого начала? Почему они так и не успели признаться друг другу хотя бы в самые последние секунды?...
Слова комом застряли в горле, в глазах скопились лишь слёзы сожаления. Они проглотили их.
И их пути разошлись окончательно
Не всех в самом конце ждёт это эфемерное, до изнеможения приторное "долго и счастливо".
И уже вторую неделю подряд Сатору просыпается глубокой ночью, чувствуя намокшую от слёз подушку под собой. В мире, давно утерявшем свои краски. В мире, где больше никто не мог его послушать.
В мире, где больше никто не ждал у входа в храм тёмной ночью, храня в тайне ото всех. Тайне, которую он забрал с собой в могилу.
Как и его сердце.
