Равенна

Жаворонок (в исп. Евгения Кисина) - Балакирев, Глинка Середина мая 1895 года. Графство Кэмпенвилль. Поместье Соулсбери. На престоле Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии – королева Александрина Виктория Бархат чужих антрацитовых глаз застилает собственный взгляд, и Николас привычно склоняет голову в приветствии братьев Соулсбери: почтительно и уважительно, глаза лишь на долю секунды на своем теперь уже самом близком друге задерживая.   – Должен признать, Вы всё-таки блестяще владеете инструментом, мистер Уэйнтворт. – говорит Джеймс. Николас едва заметно выгибает бровь: старший наследник лорда Соулсбери редко выказывает ему своё восхищение. Вернее всего было бы признать, что почти никогда. Юная красивая мисс Уолдер волновала Джеймса Соулсбери слишком сильно, чтобы позволить себе питать к Николасу Уэйнтворту симпатию. По крайней мере, в открытую.     – Благодарю Вас, мистер Соулсбери. – лёгкая улыбка: Николас знает, что Джеймс его недолюбливает, но старается не показывать беспокойства. В конце концов, молодые люди прекрасно друг друга понимают и без слов. – Добрый вечер, Эдвард.   – Николас. – лицо Эдварда трогает улыбка. Тревожная пелена лишь на секунду застилает взгляд, но длинные изящные пальцы продолжают играть: Николас знает цену целительной силе искусства. – Позвольте спросить, что же такое красивое Вы играете? – фигура юноши подходит к опущенному пюпитру – Николас играет на память – и темные, совершенно открытые глаза смотрят с любопытством и добротой.   – Вариации Балакирева на романс Глинки «Жаворонок», – не скрывая улыбки, продолжает: – Я нахожу сочинения русских композиторов прекрасными. Вы не находите? – вздрагивает от неожиданности: младший граф Соулсбери, на удивление настойчиво подвинув своего друга, аккуратно и с опаской садится на лакированный стул рядом. Николас перестает играть: темные глаза смотрят прямо на длинные мраморные пальцы.   – Я… – голос юноши, кажется, дрожит, и Николас задерживает дыхание на несколько секунд: не понимает. – Нахожу прекрасной Вашу игру. – Пространство сужается, фокусируясь на опасливом голосе и красивых темных глазах: красивых, Николас самому себе не станет.   Кажется, бедро графа Соулсбери слегка соприкасается с ногой графа Уэйнтворта, и Николас пытается оторвать взгляд от чужого белого банта на тихо и почти незаметно вздымающейся шее.   – Мистер Уэйнтворт? – голос лорда Генри доносится откуда-то издалека: здесь, где он чувствует ногой чужое бедро и смотрит в темные глаза – клокочет сердце и пахнет мокрой травой, а там, где звучит удивленный голос – странно, неуютно и неловко. – Отчего Вы перестали играть?   – Простите, сэр. – сглатывает и отводит взгляд от чужих глаз. Как можно дальше.   – Ах вот оно что… – лорд Генри подходит к блестящему от светароялю и неодобрительно смотрит на младшего сына: Николас не смотрит – старательно. – Эдвард, не мешай мистеру Уэйнтворту, будь так добр.   – Простите, отец, – тепло чужого бедра вмиг исчезает, снова позволяя воздуху наполнить лёгкие, и Николас возобновляет игру: – Простите, Николас. – улавливает легкую заминку.   – Оставьте, Эдвард. – решительно поднимает голову и со страшным выражением холодного равнодушия на лице говорит: – Мы ведь друзья. – уважительный кивок лорду Генри, и непроходимая стена снова сталкивается с громким аккордом, прорезывающимся скрипом педали рояля. Длинные пальцы скользят и летают по белым клавишам – пространство больше не сужается – но Николас впервые за долгое время не чувствует волшебство под подушечками пальцев. Изящные кости выполняют работу механически, но чувства за ними нет: ужасное, подавляющее все вокруг равнодушие убивает искусство внутри. – Простите, сэр. Сегодня мне, кажется, не удаётся.   – Я велю подать чаю. Вы хорошо себя чувствуете, мистер Уэйнтворт? – обеспокоенный взгляд сталкивается с ледяной стеной чужих глаз, от которых веет холодом.   – Вполне. Благодарю Вас. – встает уверенно и как-то механически: положение красивой изящной шеи ни на один жалкий сантиметр не меняется.   Неловкость разрушается, и Николас позволяет себе посмотреть на Эдварда: такой же беззаботный, легкий и совершенно не обеспокоенный ничем, как и всегда. Николас тоже хотел бы так уметь. Николас тоже хотел бы быть свободным.

***

Home is with me - Dustin O'Halloran & Hauschka 26 мая 1895 года. Графство Кэмпенвилль. Поместье Соулсбери.   – Мистер Джонсон, Вы невероятно талантливы. Вы не говорили, что владеете игрой на скрипке, – лорд Генри в искреннем, таком редком и по-настоящему неподдельном, оттого и столь ценном как истинное проявление эмоций, удивлении заламывает густые темные брови, вперившись взглядом в лицо Николаса Уэйнтворта.   – Не представлялось возможности, сэр. Меня не спрашивали. – улыбка, так часто появляющаяся легким призраком на уверенном лице, проскользнула в выражении глаз молодого графа Уэйнтворта.   – Юный граф – сама скромность. – Джеймс Соулсбери, которого Николас абсолютно беззастенчиво читал как открытую книгу, легко усмехается. К удивлению молодого графа Уэйнтворта, в глазах старшего сына лорда Соулсбери он не видит неприязни: только лёгкую снисходительность, обладатель которой явно чувствует себя на голову выше собеседника. Посчитав это добрым знаком, Николас про себя улыбается.   – Боюсь, что не могу с Вами согласиться, мистер Соулсбери. – глаза улыбаются, но подсознательно цепляются взглядом за каждую деталь: присутствие человека, ставшего нужным и до пугающего сновидения средь темной и беспросветной ночи близким, янтарные искры не обнаруживают. Длинные изящные пальцы аккуратно укладывают смычок и скрипку на мягкую обивку дивана: глаза помнят эту ткань не пустой. Глаза помнят человека. И, что куда важнее, – сердце помнит. – Я не видел Эдварда сегодня. Он не захворал? – беспокойство во взгляде не контролирует даже многолетняя мерзлота осознанного равнодушия, но юный лорд не замечает собственного состояния: разум сковывает, а сердце докричаться до холодного ума из недр звенящей в сознании обескураживающей пустоты оказывается не в силах.   – Ох, мистер Уэйнтворт, – сухие губы пожилого человека покрывает трогательно-печальное выражение, столь похожее на улыбку сожаления. – Эдвард уединился в своей комнате со вчерашнего вечера, не впуская никого, кроме Уилфреда, приносящего ему завтрак и ужин. Он… – замявшись, как часто бывает, стоит нам перейти границу дозволенного, лорд Генри продолжает: – прочитал неважную весть о человеке, оказавшем на него сильнейшее влияние. А, впрочем… – решительность сквозит в глазах, ярких, но надежно спрятанных за глубокими морщинами, и Николас Уэйнтворт не замечает, как задерживает дыхание: – Поднимитесь и сами у него обо всём расспросите. Я уверен, что именно Вас он впустит. – Джеймс на уровне неясном, непонятном и совершенно для нас непостижимом – мы часто называем его «подсознанием» – чувствует во взгляде, тоне и смысле сказанных отцом слов ускользающую от него какую-то важную мысль: возможно, смертельно важную, важную до мельчайших деталей. Однако чувство быстро пропадает в потоке мыслей юного графа: не сумев за неё ухватиться, он позволяет ей утонуть. – Уилфред проводит Вас. – лорд Генри кивает слуге, быстро подходящему к стоящему в нерешительности Николасу.  

***

  Николас поднимается по широкой роскошной лестнице в абсолютной нерешительности: что-то во взгляде лорда Генри настораживало его и, возможно, даже пугало. Странное чувство неизвестности не покидает юное сердце вплоть до знакомой двери друга, ставшего для молодого графа новой ветвью в жизни: прошлое медленно и мучительно забывалось, а на смену ему доверительно приходил Эдвард Соулсбери. Лучезарная улыбка, наивная молодая вера в лучшее в людях и кристально-чистый и искренний взгляд – Николас Уэйнтворт никогда не видел таких людей.   – Эдвард? – изящная рука складывается в полу-кулак, тихо и опасливо стучащий в дверь, пока за спиной исчезает силуэт Уилфреда. – Вы позволите?   Несколько пустых и тихих секунд, почему-то таких мучительных для мистера Уэйнтворта, проходят в нерешительности, и за дверью слышатся легкие шаги: одна предательская половица скрипит, и в проходе появляется высокая фигура младшего графа Соулсбери, в позе которого Николас Уэйнтворт с беспокойством замечает выражение необъяснимой тоски.   – Николас. Прошу, – Эдвард пропускает графа внутрь, и взгляд Николаса цепляется за разорванные листы на скомканной постели.   – Это газета?   – То, что от неё осталось. – Николас цепляется взглядом за покрасневшие щеки графа Соулсбери и не может перестать думать о том, что, вероятно, из прекрасных антрацитовых глаз не раз скатилась солёная слеза. – Вы, должно быть, хотите знать, что случилось. – красные, должно быть, от бессонной ночи глаза указывают на бархатное кресло, и Николас настойчивому взгляду не отказывает.   – Не стану скрывать, хотел бы.   – Я не могу быть уверен, что Вам, что Вы… – Эдвард замолкает на долю секунды, пытаясь собраться с мыслями. – Помнится, мистер Дэвис Джонсон говорил мне, что Вы брали газету, но это ведь ни к чему Вас не обязывает, а я… – граф Соулсбери заикается, не в силах сформулировать чётко то, что хочет сказать.   – Эдвард, перестаньте. Говорите, прошу Вас. – мраморная рука Николаса цепко хватается за чужой локоть, привлекая внимание: глаза цвета тёмного шоколада смотрят твёрдо и уверенно.   – Что ж, – Эдвард устало вздыхает, когда чувствует покидающие его во внутренней борьбе силы. – Взгляните. – граф берёт с постели скомканный лист жёлтой газетной страницы и протягивает мистеру Уэйнтворту: – Вы только вдумайтесь, Николас… «Центр развращения молодых людей»… – шёпотом. – Они кричали «Позор!» прямо в зале суда... – юное сердце колотится, и молодой граф чувствует себя прародительницей-Евой, сорвавшей плод греха с райского древа познания.   Но юное сердце – птица в неволе – трепещет и пытается, клокоча и крича в бессмысленной пустоте сознания, найти утерянное, понять: оно нуждается в объяснении.   – Не извиняйтесь, Эдвард. Мы с Вами оба любили и будем любить то, что создавал этот гениальный человек. Надеюсь, после двухлетней каторги он ещё будет способен вернуться к перу. – мистер Соулсбери сталкивается с холодным равнодушием в глазах напротив и чувствует, как проваливается в пустоту: желанного объяснения ему не дал даже самый близкий друг. Юный граф досадует на то, что Николас ловко уходит от главного: Эдварду хочется кричать, моля о помощи, но ледяная сталь взгляда шоколадных глаз останавливает его, и поглощающая пустота так и остаётся совершенно одинока в своём бесправии. – Спуститесь к семье, Эдвард. Это печальная новость, я бы даже сказал, обескураживающая. Но это не Ваша жизнь: Ваша – с Вашей семьёй. Так не оставляйте её ради того, чего Вы не понимаете. – граф Соулсбери кивает, с жадностью улавливая оттенки эмоций на лице Николаса: непонятное и скорбное выражение лишь на жалкую долю секунды трогает его лицо, но Эдвард успевает его увидеть – не даёт ему утонуть в ужасающем равнодушии.   – Хорошо. Да, Вы правы. Конечно, я так и сделаю. Благодарю Вас.   И долго, ещё целую беззвездную ночь, юное сердце клокотало от бессильной борьбы: оно билось о глухую стену, за которой находился желанный ответ – спасение от звенящих в сознании колоколов тишины. И сердце видело, как красивое лицо человека выразило потаенную глубокую скорбь: сердце видело, как в глазах человека мелькнула едва заметная слеза и разбилась о глухую стену. И сердце верило, что если кричать ещё громче, то человек обязательно услышит.   Окончательное судебное разбирательство по делу сэра Оскара Уайльда велось 21-25 мая 1895 года под председательством судьи Альфреда Уилса. Судья оценил все восемь пунктов обвинения против Уайльда либо как недоказанные, либо как доказанные недостаточно, «указав присяжным на ненадёжность собранного в виде показаний материала». Присяжные в своём решении руководствовались признаниями «блистательного Оскара», данными им в ходе слушаний, что послужило основой для мнения о том, что Уайльд «засудил» себя сам. 25 мая 1895 года Уайльд был признан виновным в «грубой непристойности» с лицами мужского пола, в соответствии с поправкой Лабушера, и приговорён к двум годам каторжных работ. Судья в заключительном слове отметил, что нет сомнений в том, что «Уайльд был центром развращения молодых людей», и завершил заседание словами: «Это самое дурное дело, в каком я участвовал». Ответ Уайльда «А я?» утонул в криках «Позор!» в зале суда.