Равенна

Незнакомка - Martin Margaryan                   20 июля 1895 года. Лондон. Поместье Ставертонов. На престоле Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии – королева Александрина Виктория.   Роскошный блеск гигантской люстры слепит глаза, когда шёлк белой перчатки ласкает покрывшуюся мурашками кожу.   Молодой граф Соулсбери с интересом вертит головой: наивное дитя, столкнувшись с подобной роскошью, не знает, куда смотреть. Лица всех проходящих мимо лордов и леди кажутся ему прекрасными – улыбки светятся ярче шикарных люстр, спины держатся прямо крепкими корсетами и смокингами. Оркестр настраивается на чистую «ля», и Эдвард на краю подсознания, не помня себя от восторга, слышит слова отца:   – Эдвард,  поскольку ты впервые на балу такого размаха, ты должен вести себя учтиво. От того, как ты покажешь себя, будет зависеть отношение к тебе достопочтенных лордов столицы. Надеюсь, ты понимаешь, что это важнее мнения лордов графства. Это может сказаться на твоём будущем. – молодой граф Соулсбери охотно кивает, прощая отцу строгий взгляд. Красота и богатство роскошной золотой залы ослепляет, не позволяя думать о таких мелочах, как суровый наказ отца. – Эдвард, – взгляд лорда Генри становится тревожным, и молодой граф на долю секунды позволяет себе отвлечься от разглядывания таких красивых и учтивых, улыбающихся и кланяющихся друг другу, – идеально вписывающихся в богатство залы – лордов и дам. – Ты не должен ни словом обмолвиться о сэре Оскаре Уайльде.   – Но… – слова застревают в горле, не получая необходимой свободы.   – Хорошо? – настойчивая интонация и строгость во взгляде, смешанная со странным выражением беспокойства, в конце концов одерживает победу, и молодой граф Соулсбери нехотя кивает. Непокорное сердце сдается, чувствуя в голосе отца небывалую доселе силу.   – Да, отец. – голова склоняется в покорном жесте, который поразительно точно воспроизводит выражение потаённой печали, а также неясной тревоги.   – Отлично. Повеселись, Эдвард. – взгляд лорда Генри многозначительно падает на компанию юных девушек в прекрасных платьях слева от него, и взрослое лицо позволяет себе снисходительную улыбку – улыбку мудрой старости, склонившейся над беспечной молодостью.   Эдвард, улыбнувшись отцу, оглядывает фигуру брата, улыбающегося и смеющегося в компании юной рыжей мисс Уолдер.   Молодой граф Соулсбери устало вздыхает и покорно отмечает, что нечто общее у него с ней всё же есть: они оба оглядывают широкое пространство, отчаянно желая наткнуться на статную высокую фигуру одного молодого лорда, так поразительно похожего на античного бога.   И сердце молодого графа тягуче ноет в предчувствии боли, когда взгляд сталкивается с голубыми глазами юной мисс Уолдер: оно читает в них то же, что рождает в себе самом, и оттого не может пропускать удары и дарить кислород лёгким.   Эдвард отворачивается и, ища другой компании, уходит в сторону.  

***

  Деревянные массивные двери со скрипом распахиваются, впуская в помещение две высокие фигуры: одна чуть выше и заметно энергичнее другой – лорд Уильям Уэйнтворт и его прославившийся в английском обществе своей необычайной красотой и виртуозным владением искусствами племянник.   Молодой граф Соулсбери оборачивается, когда какой-то только что представившийся ему молодой граф замолкает в середине разговора и с любопытством смотрит за спину Эдварду: взгляд замирает на полпути к манящему свету, и сердце останавливается, когда молодой граф Соулсбери видит Николаса Уэйнтворта.   Дыхание замирает, когда взгляд жадно цепляется за каждую деталь: обводит ласковым движением острую линию челюсти, прекрасное лицо, идеальный прямой черный костюм, плотно обрамляющий фигуру современного Аполлона.   Смотреть невыносимо больно – с такой преступной красотой юному сердцу не справиться: оно, пропустив еще несколько ударов длинною в секунды, начинает биться в судорожном темпе  – изо всех сил тянется к этой преступной красоте, к другому сердцу – запретному, но до грани безумия желанному.   Эдвард головой стряхивает наваждение, но окончательно освободиться порывистой душе так и не удаётся: думать о чём-либо другом становится невозможно, когда обрамлённая шёлковой перчаткой изящная рука с мраморными длинными пальцами пожимает морщинистую руку хозяину бала.   Эдвард Соулсбери хочет, чтобы больше не было так больно.   И, отворачиваясь, он горестно усмехается над судьбой, так любящей играть человеческими жизнями, ведь он знает, что спасением от боли является одно единственно возможное – её источник.  

***

  – Мистер Уэйнтворт, позвольте спросить, где Вы научились так виртуозно танцевать?   – Я… – взгляд молодого графа растерянно блуждает по зале, тщетно пытаясь ухватиться за знакомую фигуру Эдварда Соулсбери, но сталкивается с одной лишь пустотой, которую фальшивым улыбкам и тошнотворным от блеска лицам и ввек не заполнить. – Я бывал во Франции. Моя матушка настаивала на том, чтобы в Париже меня обучал один из лучших танцоров. – небрежно кивая головой на последующие слова молодой девушки, в которые граф даже не вслушивается, Николас поспешно произносит: – Простите мне, я должен найти друга.   Николас Уэйнтворт позволяет себе дерзость – прервать разговор с юной мисс Уолдер – и удаляется, напоследок сказав:   – Я бы посоветовал Вам найти графа Джеймса Соулсбери. Кажется, Вы обещали ему мазурку. Извините, – просачиваясь сквозь толпу блестящих тел во фраках и пышных платьях, Николас из последних сил пытается не потерять из виду фигуру лорда Генри, совершенно невоспитанным образом оставив за спиной разочарованный взгляд голубых глаз прекрасной молодой рыжей девушки.  

***

  – Мистер Уэйнтворт! – лорд Генри радостно улыбается, завидев знакомое молодое лицо Николаса, поспешно приближающегося к нему. – Весьма рад Вас видеть. Котильон в Вашем исполнении был превосходен, – пожимает руку. – Все смотрели на Вас, мой мальчик. Я уверяю, все в восторге от Ваших талантов. Особенно юная мисс Уолдер. – хитрая улыбка трогает лицо старого графа.   – Благодарю Вас. – взгляд темных глаз цепляется за складку, проявляющуюся между бровями старого лорда. Николас с удивлением отмечает собственное нетерпение и пытается себя осадить. – Я, к сожалению, не имел удовольствия встретить Эдв… младшего графа Соулсбери сегодня.   – Мальчик мой, это прискорбно. – лорд Генри согласно кивает и переводит взгляд на толпу танцующих – порхающих по блестящему зеркальному паркету – пар. – Скажу Вам по секрету, он очень волновался. Это ведь его первый лондонский бал.     Нежная искра невольно трогает взгляд молодого графа Уэйнтворта: то, что мы усердно прячем, всегда выдают наши глаза – они, будучи неспособными лгать, всегда встают на сторону сердца. Даже если оно сдаётся.   – Вы не знаете…   – А вот и он! – говорит лорд Генри, глазами указывая на фигуру своего сына.   Молодой граф Уэйнтворт мгновенно цепляется взглядом за великолепной красоты лицо юного лорда и не может заставить себя не смотреть: Эдвард Соулсбери танцует с какой-то прекрасной дамой и выглядит счастливо.   Небольшой укол зависти искрой проходит по телу, но Николас не обращает на него внимания, и, когда менуэт оканчивается и Эдвард отходит в сторону от центра залы, где танцуют молодые люди, Николас смотрит прямо на вздымающуюся от длительного танца грудь и сталкивается со взглядом бархатных антрацитовых глаз, которые смотрят в ответ как два ярчайших светила в бездонном океане тёмного ночного неба.  

***

  – Добрый вечер, Эдвард.   – Добрый вечер, Николас. – граф Соулсбери шутливо кланяется, быстро озираясь по сторонам. – Все в восторге от Ваших танцевальных навыков. Менуэты, котильоны, мазурки… Вы кажетесь самым что ни на есть любителем светского общества. – изящная бровь молодого графа изгибается в насмешливом выражении, и улыбка трогает лицо графа Уэйнтворта.   – Не издевайтесь, Эдвард. Я не врал, когда говорил, что это развлечение не для меня, – чуть отходя в сторону и ведя за собой графа Соулсбери, Николас рукой обводит залу и продолжает: – Вы только подумайте: дамы презрительно хохочут и говорят о том, что отказали в танце молодому человеку, на котором не было перчаток, все притворно улыбаются и смеются, цвет драгоценных камней неизменно совпадает с цветом пышного платья, из-за которого какая-нибудь молодая девушка не может дышать весь вечер. Что же в этом всём весёлого, позвольте спросить?   – Все они выглядят счастливыми и радостными. – несколько наивно возражает молодой граф Соулсбери. Николас со вздохом сожаления замечает, что голос молодого графа звучит не очень-то убедительно.   – Все они – искусные лжецы и актёры. По-истинному весело здесь только тем, кто на балу впервые. Вы ещё научитесь. – бокал красного вина в шёлковой белой перчатке Эдвард находит эстетичным: взгляд цепляется за красивую картину – красота этим вечерам одерживает победу над всем остальным в юном сердце.   – Вы проповедник идей нового гедонизма, подобно лорду Генри? – насмешливый тон позволяет понять, что граф Соулсбери шутит, однако Николас Уэйнтворт принимает и удваивает ставку.     – «Только два сорта людей по-настоящему интересны – те, кто знает о жизни решительно всё, и те, кто ничего о ней не знает», – серьезным тоном говорит граф Уэйнтворт, но затем добавляет более насмешливо: – Вы слишком высоко меня оцениваете. Я всего лишь уличаю окружающее Вас общество в том, что они лишь носят маски, которые, поверьте мне, ни за что не осмелятся снять.   – Вы не правы, Николас. – юный граф упрямится, не желая признавать тьму: яркий слепящий свет роскошных люстр заманивает и обманывает его, создавая иллюзию собственного господства над темнотой, которая на самом деле всегда прячется по тихим углам и лишь ждёт своего часа. – Люди индивидуалисты. Они не могут слепо следовать общепринятому мнению. Они свободны.   – Правда? – бровь выгибается. Николас Уэйнтворт как-то по-особенному болезненно хмыкает, что не ускользает от зоркого взгляда любопытных антрацитовых глаз. – Пойдёмте, я покажу Вам кое-что. – Николас выходит из сияющей и залитой светом залы и кивает на витую лестницу, ведущую на второй этаж большого здания. – Я уже бывал в этом поместье. Пойдёмте, – низкий хриплый голос звучит уже настойчивее.   И юное сердце знает, что не может позволить себе уходить посреди бала, пусть и со своим другом, однако знание проигрывает судорожному стуку в висках – кровь приливает к щекам, и Эдвард хватается за вытянутую руку графа, кожей ощущая мягкий шёлк белоснежной перчатки.  

***

  Дверь скрипит, впуская фигуры двух молодых графов в тёмное пространство: судя по полкам с огромным количеством книг на них, в библиотеку.   – Зачем мы здесь? – глаза молодого графа Соулсбери смотрят с любопытством и некоторой долей опасливой осторожности.   – Проявите терпение, Эдвард. – Николас Уэйнтворт оглядывается на друга через плечо и настойчиво тянет за руку к стоящему в самом углу просторной комнаты шкафу. Прикосновение, пусть и через мягкую шёлковую ткань, пускает мурашки по коже молодого графа Соулсбери, и выносить это больше нет сил – срочная потребность в воздухе раздирает лёгкие, не оставляя им ни единого шанса на жизнеспособность.  – Сюда. – Николас останавливается и рукой указывает на книги, стоящие не вплотную друг к другу – на пустые промежутки между ними. – Видите?   Вопросительный взгляд молодого графа Соулсбери выдаёт его с головой: не понимает.   – Ну же, Эдвард. Здесь раньше стояли книги. Не догадываетесь, какие? – граф Соулсбери мотает головой из стороны в сторону и пожимает плечами, заинтересованно смотря прямо в глаза цвета тёмного шоколада: молодое сердце заходится в бешеном ритме и не может позволить мятежной голове  думать – запах корицы заполняет лёгкие до предела и вводится в кровь вместо кислорода, снова позволяя глубоко дышать. – Тома сэра Оскара Уайльда, Эдвард. Они стояли здесь весной этого года. Я видел их. – шёлковая ласка чужой руки пропадает: Николас отпускает ладонь Эдварда, оставляя за собой колющую пустоту. Наваждение не проходит, и молодой граф Соулсбери не может думать ни о чём другом, кроме как о близости чужого тела рядом. – Я видел этих напыщенных лжецов, которые восторгались им и его гением, но отвернулись от него, как только узнали о судебном деле. Они сожгли его книги, Вы понимаете, Эдвард? – горький ком подступает к горлу графа Уэйнтворта, и он горестно глотает едва заметные слёзы обиды, не позволяя себе слабости. – Все они, – вздыхает, на секунду прикрывая глаза. – Все они - лжецы и актеры. Вы не найдёте в них ни капли той искренности, которой я нашёл в Вас, – бездонные глаза смотрят с невыразимой болью, и молодое сердце графа Соулсбери сочувственно сжимается, будто зажатое в железных тисках. – Они превратили истинное искусство лишь в способ ведения светской беседы и ничего более. Как будто в нём и нет ничего больше, понимаете? – глаза, блестящие от выступивших слёз, откликаются доверительным теплом.   – Признаться честно, Николас, я надеялся, что кто-то из достопочтенных лордов здесь расскажет мне что-нибудь о сэре Оскаре Уайльде. Ведь некоторые из них даже были ему друзьями.   – Не стоило надеяться, Эдвард. Весь Лондон сейчас говорит о нём, но Вам бы эти разговоры не понравились. Если не хотите неприятностей, лучше не заводите об этом разговор ни с кем здесь. – бездонные глаза Николаса смотрят с тревогой, и Эдвард под этим тяжёлым взглядом чувствует, как тело начинает слабеть.   В одно мгновение Эдварду Соулсбери становится частично понятны и замкнутость, и холодность, и злость Николаса: впервые за крепкой стеной выстроенного другом равнодушия он видит израненного зверя, издающего самый страшный вопль из всех, которые когда-либо слышала земля. Эдвард неоднократно слышал от отца рассказы о том, как китоловы в южных морях преследуют огромного кита на вельботах и, поймав его на гарпун, добивают, раз за разом всаживая острогу в его плотную кожу. Кит, до последнего борющийся за свою жизнь, истекает кровью и, будучи лишённым голоса, всё же издаёт жалобный стон природы. Эдвард этой тоскливой песни никогда не слышал, но почему-то был уверен, что вопль измученного сердца Николаса должен звучать точно так же.   Молодой граф Соулсбери пропускает через вздымающуюся грудь глубокий вдох и решает сделать шаг прямо в бездну.   – Вы считаете, сэр Оскар Уайльд совершил грех? – голос Эдварда дрожит, и он с испугом смотрит в удивленные глаза: шанс, который может уничтожить его – искромсать на куски, убить и не воскресить никогда – единственный и до дрожжи в руках пугающий. Выражение лица графа Уэйнтворта сменяется за жалкие секунды: от равнодушия к неподдельному удивлению. – Николас, пожалуйста, скажите… Вы считаете его любовь грехом? – ещё шаг к графу Уэйнтворту – шанс сбежать остаётся позади, сердце тянет вперед с неистовой силой, и сопротивляться ему молодое наивное и до потери сознания влюблённое дитя оказывается больше не в силах: замки рушатся, стены крошатся, обнажая прекрасное в своей силе и искренности чувство.   И не остаётся в накалённом пространстве места боли и лжи: всё остается позади, за спинами двух до одури влюбленных друг в друга молодых графов, неважное и ненужное.   – Я… – Николас Уэйнтворт, кажется, впервые не находит, что ответить, и, удивлённо распахивая глаза с дрожащими от близости лица графа Соулсбери пушистыми чёрными ресницами, молчит и изо всех сил старается не смотреть на мягкие черты лица перед собой, ведь ему одного взгляда в прекрасное лицо Эдварда хватило бы, чтобы стало невыносимо больно и страшно. Сердце пропускает удар, и Николас Уэйнтворт не знает, что он должен делать: сердце помнит боль, но испуганный и до дрожжи доверительный взгляд прекрасных антрацитовых глаз напротив не оставляет ему ни малейшего шанса.   – Простите мне, Николас… Простите, – слова прорезывают тишину сжимающегося пространства, и ледяное зеркало разбивается: стена между двумя телами рушится – Эдвард, будучи больше не в силах терпеть неспособность дышать в присутствии графа Уэйнтворта, резко делает последний шаг – преступает черту, проведенную между двумя сердцами – к своей любви и аккуратно, боязливо – страх сковывает сознание нещадно, но сердце не даёт отступать – накрывает чужие губы своими, ловя полный удивления вздох.   Пространство сужается до предела, и дышать становится в разы труднее: единственный источник воздуха – чужой вздох, и Эдвард ловит его, жадно вдыхая и забирая себе. Мягкость чужих губ кружит голову, не давая возможности думать – только чувствовать, вслепую хватаясь за воротник чужого фрака дрожащими пальцами и прижимая к себе. Ближе. Намного ближе.   Белоснежный шёлк изящной мраморной руки ложится на судорожно вздымающуюся грудь графа Соулсбери в попытках успокоить: граф Уэйнтворт точно не знает, себя или друга. Ресницы дрожат, и Николас жадно ловит чужое дыхание.     Выстроенная тяжким трудом и выстраданная жгучей и непосильной болью стена в молодом сердце даёт трещину: чужое дыхание врывается в клетку к измученному зверю и, исцеляя его кровоточащие раны, выпускает его на волю.