Я – твой подарок, хён.

— Спасибо, Арми! Вы стали нашей опорой в этом тяжелом году! — самый старший участник группы ласково проговорил в микрофон под шум многотысячной толпы, под яркий свет прожекторов, под грустные всхлипы группы. Этот год и правда был ужасно тяжелым, вытягивая из группы всевозможные силы. И психологически, и физически группа была в упадке, выдав за год два альбома и, следовательно, два мировых тура. — Спасибо, дорогие Арми! Мы любим вас! — прокричал в микрофон Чонгук, всхлипывая от счастья. — На самом деле Сокджин-хён прав, этот год выдался крайне тяжелым. Честно, наша группа даже думала прекратить нашу карьеру, — Тэхён и Чимин стояли, обнимаясь и роняя слезы. — Но благодаря вам мы заняли множество первых мест в различных номинациях, взяли мировой рекорд, вы дали нам сил бороться дальше! — Теперь, позвольте, мы станем вашей опорой и силой на следующий год! — крики Арми разнеслись новой волной, добираясь до самой сцены. Свет прожекторов стал тусклее, и сцена покрылась мраком, забирая с нее артистов. Как только ребята оказались за кулисами, то разразились бурными счастливыми криками, обнимаясь и целуя друг друга то в щеки, то в макушки голов. — Черт побери, мы смогли! — сказал Тэхён, размахивая руками. — Правда смогли! Я вас так люблю! — все дружно поддержали его высказывание, но вот Чимин, стоя напротив самого старшего участника группы, смотрел и не мог отвести взгляда. Да, он тоже любит. И очень-очень давно. Практически с самого дебюта его заботливый, ласковый хён забрался глубоко в сердце и не собирался вылезать. Рвал сердце в клочья своими милыми улыбками, испытывал своими пухленькими губками, которые Чимину хотелось смять своими собственными, убивал своими слезами и, конечно, доводил до ручки своим громким, разрывным и заразным смехом. Чимин никогда так сильно не влипал, как в этот раз. — Чимин, а ты чего молчишь, негодник? — Тэхён приобнял его за плечи, возвращая в мир живых. — Да-да… Да, я тоже вас люблю, — сказал он, смотря прямо в карие — самые красивые — глаза. Сокджин, засмущавшись от такого пристального взгляда, кашлянул и склонил голову к груди. С того дня прошло уже несколько дней, и пусть все семеро жили в одном общежитии, каждый день сталкиваясь носами в ванной комнате, но вот Джин старательно и успешно, между прочим, избегал Чимина. Единственным совместным времяпрепровождением, на которое Джина буквально насильно заталкивал лидер команды, был ужин. Джин, начитавшись комментариев в последнего прямо эфира, решил худеть, потому что зрители посчитали его щёчки слишком уж пухлыми для айдола и посоветовали есть меньше. Джин, под влиянием чужого мнения, не просто худел, а морил себя голодом, лишь один раз в день обедая. Но вот против слова лидера не пойдешь, так что Джину приходилось и есть, и плавится от взглядов своего тонсена, который словно хотел запомнить каждый сантиметр чужого, но столь любимого лица. И в очередной такой вечер, когда рэп-лайн ушел в студию, чтобы работать над новым проектом, Чонгук и Тэхён уехали к родителям на зимние каникулы, а Хосок — к сестре в гости, то Джин и Чимин остались только вдвоем. Самое начало декабря, воздух уже холодает, а потому на улицу выходить особо желания нет. — Хён, — ласково произносит Пак, выглядывая из-за угла, — пойдём смотреть фильм? — Я не хочу, Чимин, иди сам. — Но, хён… — его глаза становятся мокрыми буквально за полсекунды от такого маленького, но неприятного отказа. — Ладно, извини… Хорошего тебе вечера, хён! Сокджин, потирая переносицу, пытался понять, почему он так старательно избегает своего тонсена. Чимин ведь, он… Ну Чимин же… Он его любимый младший братик, тот неряшливый глупыш, любящий выделять свою маскулинность. Но вот, проблема, он не вызывает тех же чувств, что раньше. Больше не хочется его затискать за щёчки, громко смеясь; не хочется лежать и подолгу обнимать его всеми конечностями, смотря глупый и смешной фильм. Нет, лежать то хочется, но совсем в другом смысле. Хочется целовать его, не только макушку, но и губы, шею, его невероятно красивые и выпирающие ключицы. Хочется провести пальцами по его рёбрам, выписывая надпись «Nevermind». Хочется целовать его фазы Луны на спине, пока он прогибается в стонах под властными руками старшего… И именно это и пугает. В какой момент Чимин превратился из чудаковатого мальчика из Пусана в невероятно красивого и привлекательного мужчину? В какой момент Джина стало тянуть к нему больше, чем к другим, и совершенно в другом плане? Почему так хочется поцеловать его? Почему сердце бьётся рядом с ним так сильно и неистово, пытаясь вырваться из клетки в виде рёбер? Ответ прост: Джин влюбился. И едва ли сам это понимал и принимал. Но вот сейчас, сидя в своей комнате, слыша приглушённый плач, Джин понял, что его сердце плачет вместе с Чимином. И с этим что-то срочно надо делать.

* * *

Вопрос, почему хён отверг предложение посмотреть вместе фильм, не укладывался в голове. Он ведь раньше никогда не отказывал, с удовольствием ложась рядом с Чимином, обнимая его часами напролёт. Сейчас же, после слов хёна, внутри все неистово горело пламенем боли и отчаяния. Хён очевидно избегал любого контакта с младшим, не желая с ним видеться, и решающим выстрелом стал отказ от совместного просмотра комедии. Чимин может и наивный, и глупыш, но он не тупой. Не нужно иметь айкью как у Намджуна, чтобы понять, что его избегают. Джин всё понял? Но когда? После концерта, когда он был настолько красивым, что Чимин не мог отвести взгляда? Или раньше? Может тогда, когда Чимин каждый вечер заглядывал в комнату Джина и Юнги, пробираясь на носочках, и правил одеяло так, чтобы хён был полностью укрыт и не заболел? И все же Чимин больше склонялся к первому варианту, ведь именно после него Джин стал вести себя странно. Больно, когда друг отказывается без причины, выгоняя тебя за дверь. Но ещё больнее, когда это делает человек, в которого ты влюблён очень много лет. Четвертое декабря только наступило, ведь перевалило за полночь, за окном мелкой крошкой падает снег, укрывая асфальт и траву белым одеялом. Хочется лечь в чьи-то, желательно, Джиновы объятия, согреваясь в тепле родного тела. Его ладони бы приятно ласкали волосы на голове, массируя корни… Стоп! Четвертое декабря… Это ведь?! Да, день рождения хёна. Утирая слёзы, Чимин быстро встаёт с кровати, принимаясь придумывать подарок для хёна. И в один момент решение приходит само. Если падать, то красиво. Найдя самую красивую атласную ленту среди всего того хлама, что хранил Тэхён, он подошёл к шкафу и в зеркале стал повязывать бантик на голову. И финальный штрих… Стук в комнату, и Джин говорит, что можно зайти. Дверь открывается, как и рот старшего. — Чимин…? — тонсен стоит в одних кружевных трусиках, да простит его Тэхён за сворованное нижнее белье, с огромным бантиком на голове. Он стремительно сокращает расстояние между ними, подходя к кровати, на которой лежал старший, и садится на его бедра, упираясь руками в грудь. Наклоняясь поближе, к самому ушку, томно шепчет: «С днём рождения, Сокджинни-хён. В этом году твоим подарком буду я». Трётся о его бедра, не стесняясь, нежно целует в шею, ощущая, как сильно бьётся чужое родное сердце. — Чимин, перестань… — Почему, хён? А вот ответа на это просто «почему?» Джин найти не может. И правда, почему? Сердце бьётся слишком быстро, стремясь к своей второй половинке. Есть же такая история, что привычное сердце, которое мы все рисуем, на самом деле состоит из двух настоящих человеческих, соединенных вместе. Вот и сейчас сердце Джина стремится к своей родной половинке, пока губы Чимина выцеловывают шею. И, честно, останавливать его совершенно не хочется. Хочется большего… — Поцелуй меня, Чими, — опешив от слов Джина, Чимин не сразу понимает, что от него хотят, но Ким, пользуясь чужим замешательством, тут же утягивает его в долгий и мокрый поцелуй. Сначала мягко сминая чужие губы, а после — мокро и жадно, словно с явным желанием пометить, истерзать губы за то, что заставили так долго ждать. В поцелуе Чимин, не останавливаясь, совершает фрикции бедрами, и Джин понимает, что надолго его не хватит. И тут два варианта: либо он сбежит, сжигая все мосты, либо отдастся этому прекрасному чувству, веря своему сердцу. И выбор очевиден, потому что то тепло, что расходится внутри от поцелуев, стонов и прикосновений Чимина, важнее всего на свете. Важнее, чем сам Джин. Его руки пошли жить своей жизнью, лаская податливое тело Чимина, губы стали сильнее сминать чужие, пытаясь заполучить власть. В один момент Джин перевернул их, оказавшись сверху. Властным движением колена раздвинул чужие ноги в стороны, прижимая пах. Стон немедленно вырвался из груди Чимина, лаская чужой слух. Лента, что до этого была бантиком завязана на голове, прекрасным способом послужила повязкой для Чиминовых глаз, ограничивая взор, но усиливая все прикосновения и поцелуи хёна. — Нини… — ласковое прозвище, которое Сокджин не слышал уже очень много лет, став хёном для шестерых парней. Внутри все так сладко сжалось от этого просящего голоса, который произнес его имя с искренней нежностью и любовью. И Джин просто не смог не ответить тем же. — Как же я в тебя влюблён, Мини… Так сильно, но так боялся это признать, извини, малыш, — поцелуй — как извинение и клятва в вечной любви. И в ответ — заключение договора меж двух сердец. Поцелуи-бабочки, порхая, достигли резинки трусиков и пошли ниже. Когда первый раз губы Джина накрыли головку члена, из Чимина вырвался тихий, скулящий стон, который говорил громче любых слов. Чимин, вздёрнув бедра, безмолвно попросил большего, и Джин дал ему это. Пока руки ласкали набухшие и затвердевшие соски, губы вбирали уже освобождённый от ткани трусиков член. Те самые нежные и пухлые губки, так красиво смотрелись на чужом возбуждении, обхватывая его, заглатывая. И Чимин бы отдал все, чтобы увидеть его сейчас, но тело совсем не слушалось, отдав все себя хёну. Губы нежную кожу головки, пока язык был занят уздечкой. Вторая рука мягко сминала яички, оттягивая. И вот казалось, что взрыв уже близок, как рука хёна быстро пережала основание члена, не давая кончить. Чимин от безысходности был готов заплакать, так хотелось развязать тот сильный узел в паху, растворить то желание в груди, что слёзы сами наполняли глаза. — Нини, пожалуйста… — всё, что он смог прошептать дрогнувшим голосом. Джин, прижавшись губами в ушной раковине, опалил ее дыханием. — Ты кончишь подо мной, малыш, — резким движением переворачивая тонсена, прошептал Джин. Его бредовая мечта сбылась, и вот, он может провести рукой по этим лунам, слушая самые прекрасные звуки на свете — его стоны. Руки на секунду пропадают со спины, а затем слышатся звуки шагов, и Чимина охватывает паника, но всего на мгновение. Слышится шум отодвигаемых шкафчиков, а после шорох и снова шаги. — Пришлось позаимствовать у Юнги презервативы, надеюсь, он не будет против. — Я готовился для тебя, хён, — нежно шепчет Чимин, вздергивая попку вверх, прогибаясь в спине. И, черт возьми, эти луны выглядят так сексуально, что хочется взять его прямо сейчас. И Чимин, словно читая чужие мысли, просит: — Хён, возьми меня, пожалуйста. Скорее. Я готов. — Такой ненасытный мальчик… — забираясь на кровать, гладя луны, воркует Джин. — Я слишком… Слишком долго ждал, хён, — трётся о Джинов пах, возбуждая обоих до предела. В одну секунду Джин срывает последнюю преграду меж их голыми телами и прижимается членом к промежности. — И сколько же? — С дебюта… — внутри все сжимается. Так долго? — Пожалуйста, хён. Наполни меня, пожалуйста… Полюби так сильно, как сможешь. — С тобой я могу только нежно, малыш, — поцелуй в первую татуировку луны, и после все ниже и ниже, пока язык не мажет по дрожащей дырочке. Горячий язык так нежно и чувственно вылизывает каждый миллиметр отзывчивого тела, очерчивая колечко мышц, оставляя мокрый след после себя. И вот его малыш готов, чтоб принять его. Сразу два пальца скользят сначала меж пухлых губ Джина, а после между половинок ягодиц, проверяя растяжку. Легко проходят внутрь, пока мышцы плотно пережимают основание пальцев, и Джин спешит заменить их членом. Быстро раскатывая презерватив по члену, Джин прижимается головкой к розовой нежной дырочке, мягко проталкиваясь вперёд. Чимин в очередном стоне прогибается в спине, самостоятельно насаживаясь на член, вырывая стоны из Джина. Да, как же давно он хотел ощутить это единение. А сейчас, в повязке, это ощущается так ярко и сильно, что хочется плакать от переполняющих чувств. Сначала лёгкие шлепки голых тел, а после, прижимаясь грудью к Чиминовой спине, — быстрые и сильные. В погоне за общим оргазмом, переполненный чувствами, Джин целует шею, щёки, уши, шепча самые откровенные и честные слова на свете. «Ты такой красивый», «Я так тебя люблю», «Какой я дурак, что боялся признаться тебе. Теперь боюсь потерять», «Ты так звучишь для меня, Мини», «Я люблю тебя, малыш». Последний толчок, шлепок голых тел и два стона, сплетающихся воедино. Выйдя из Чимина, заваливается рядом, сразу же ощущая на себе приятную тяжесть чужого родного тела. Тот давно снял повязку, смотря на покрасневшее, разнеженное от оргазма лицо, и не может налюбоваться. — Я люблю тебя, Ким Сокджин, — смотря в самые глаза. — Представь лицо остальных, когда узнают, — отшучивается Джин. — Я тоже люблю тебя, Пак Чимин. — Кажется, мы только что разбили пару миллионов чужих сердец, хён, — улыбаясь шепчет Чимин, прижимаясь к губам серебряного голоса команды. — Главное, что не разбили собственные, — отрываясь от губ, смотрит в глаза любимого. — Пошли кормить тебя, хён. То не могу смотреть, как ты моришь себя голодом. А теперь, на правах твоего парня, имею возможность накормить тебя так, что встать не сможешь. Мама прислала разных вкусностей, — подмигивая, зазывает тонсен. — Ну раз твоя мама, — хохочет во весь голос, целуя Чимина за ушком. — Менеджеры будут в шоке. — Не то слово, — улыбается Чимин. И на деле, это лучший день рождения Ким Сокджина за последние три десятка лет. И он готов сделать, что угодно, лишь бы его парень улыбался также ярко и счастливо, как сейчас, выкладывая пульгоги на тарелку вместе с остальной едой, что прислала госпожа Пак.