Падение

      Падение было не хуже Небес — промелькнуло в голове Азирафаэля. Он ни за что не остался бы в их власти — подумал он ещё раз.       Прежде чем глаза закрываются, и тело, горящее пламенем, в агонии разбивается об скалы, его последняя мысль, что он хотя бы попытался, потухает во мраке вместе с разумом, погружаясь в глубокое забытие.       И где-то по раздольным просторам ходили дети Божьи, Адам и Ева, рука об руку, освещая себе путь мечом, что преподнесло им самое прекрасное и внеземное существо на всей их оставшейся памяти.

***

      Земля меняется, меняется и человечество, но пороки остаются неизменными из столетий в столетие — Азирафаэль думает об этом с грустной ухмылкой, ставя на повтор седьмую сонату Бетховена, дочитывая очередную книгу и отпивая вина из бокала, растягивая сухое-полусладкое на губах, как очередной удачный людской грех, возникший прямо у него в руках сегодня. Или точнее — прямо в кармане, как любило говорить человечество.       Устроить шум и драку в библиотеке между фанатами Сумерек, выясняющими кто лучше — Эдвард или Джейкоб, нужно ещё постараться, имея при себе всю свою харизму и злодейскую бесстрашность, поэтому Азирафаэль, отряхивая своё черное пальто от чужой праведной крови конкурирующих групп, с удовольствием щёлкает пальцами, возвращаясь в свою собственную библиотеку. По сути — магазин, но извечная табличка «Перерыв в сто лет» могла бы с легкостью с этим поспорить.       Разбросанные книги, пыль, ветхий запах старости и древесины отягощали стены помещения вместе с болью, гневом и печалью, коих не смог бы разглядеть обычный человек.       Но, если бы тут был какой-нибудь ангел, то конечно, это можно было легко заметить.       — Ты скучаешь по небесам, — Кроули тыкает в него пальцем, а карие, почти жёлтые и искрящиеся недовольством глаза смотрят прямо на него.       Азирафаэль цепляется за свои темные, присыпленные пеплом — он помнит, что когда-то они были белыми, помнит какими они были кудрявыми и мягкими, ангельскими — волосы, оттягивая их до боли и зуда. Щурит серые стеклянные глаза, пытаясь выиграть эту битву — лицо перед ним вызывает скулёж, и сердце, израненное тысячилетиями, пытается сопротивляться до конца, из последних сил держась в строю.       — И что с того? Кроули, это — моё место, — он указывает ладонью на магазин, очерчивая рукою полукруг, задевая взглядом рухлые полки и измятые книги, дырки и куски постепенно отслаивающихся обоев.       Кроули проходится взглядом и морщится, видя состояние помещения, как внутреннее состояние хозяина.       — Тебе просто стоит в этом признаться! Я устал смотреть, как ты гаснешь, стоит мне уйти, Азирафаэль. Так нельзя. Я помогу тебе, — в его глазах читалась мука, казалось, сочувствия было больше, чем злости или разочарования.       Азирафаэль не знает. Он выдыхает, уставший и обессиленный:       — Ангельский свет мне больше не поможет, Кроули, — он подходит ближе, спускаясь почти до шёпота. — Но знаешь, когда я угас по-настоящему?       Ангел перед ним молчал, напряженно сжимая челюсть и наблюдая. Красивый — даже тогда думает Азирафаэль, сдерживая ужас всего мироздания в своей груди.        — Когда угасли мои крылья, сожженые до тла. Когда я перестал быть угоден Плану Божьему, и всё хорошее, все светлое во мне превратилось в ничто, дорогой.       Между вздохами роняется тихое и обречённое «оставь меня в покое» и в ответ Кроули срывается с места, надевая на себя очки, пока из окон было видно, как быстро он покидает улицу, уезжая на своей бентли.       Воспоминание разрезает память ржавыми ножницами, как в самом дрянном и жалком клубе рукоделия, и Азирафаэль останавливает граммофон, прекращая музыку. Трёт глаза.       Ночь берёт права над вечером; фонари освещают переулки, а иногда снующие фигуры в темноте вызывают ещё большую меланхолию, портя хорошее настроение полностью.       Азирафаэль любил людей раньше, но какой ценой?       Хотелось одного — выйти и посмотреть на звёзды. Это желание путешествовало на подкорке сознания с тех пор, как его магазин опустел на одно существо больше, оставляя Азирафаэля, словно собственной тенью на стене шататься по грязным углам, иногда открывая первые попавшиеся страницы книг.       И, пожалуй, он знал одно место, в котором любоваться звёздами будет лучше всего.

***

      Поляна, старый плед, всё тот же граммофон и новое вино — демон знал толк в наслаждениях, пока ветер проходился по волосам и коже.       Звёзды мерцали с неба, высоко и недосигаемо — Азирафаэль смотрит вверх, вспоминая, кто приложил к ним усилия.       — Ты создал их? — с придыханием озвучил он свой вопрос, восторженно любуясь россыпью ослепительных тел, пока кудри тряслись от мощных порывов ангельских крыльев.       — Можно и так сказать, — ангел в смущение ловит чужой взгляд, поспешно отводя золотистые глаза в сторону. — Я никогда не думал над названиями, но возможно…       — …они могли быть названы в твою честь. Это прекрасно.       Бывает, люди скучны и слишком логичны, цепляясь за всё земное даже на полотне бескрайнего неба. Большая и Малая Медведицы — тому подтверждение, и демон тянет руку, смотря, как яркие и чёткие звёзды проглядывают над его пальцами. Мгновение застыло.       — У тебя что, серьёзно играет похоронный марш? — раздаётся удивленное сзади, и тут же недоверчивое: — Боже, ты даже граммофон сюда перенёс.       Азирафаэль замирает, трусливо застыв на месте с повисшей рукой, словно нищенка, на которую чрезмерно давила негативная аура космоса.       О.       — Ты сидишь так, словно на тебя упадёт метеорит и наступит конец света, — фырканье приглушают шаги и шорох колосьев, доносящиеся всё ближе и ближе.       Через пару секунд рядом с ним плюхается тело. Кроули скептично смотрит на открытую бутылку вина, не находит бокалов и, пожав плечами, будто бы давно отпустив ситуацию, делает глоток прямо из горлышка.       — Я…       — …Прости меня, Кроули. Я не должен был говорить всех тех слов.       Названный замолкает, захлопнув челюсть. Азирафаэль поворачивается в его сторону, натыкаясь на острый взор пронзительных глаз.       — Это моя реплика, — говорит Кроули возмущенно.       Азирафаэль глупо моргает.       — Это я должен был извиняться: несколько месяцев одиночества чётко дали мне понять, что я чересчур жёстко напирал на тебя и лез далеко в личное, Азирафаэль. Прости меня, — за всю речь Ангел два раза взмахнул рукой, выдавая своей жестикуляцией, как он нервничает, и как он смущён.       Глаза демона округляются.       — Я хотел сказать, что ты был прав. Я скучаю по Небесам и до сих пор не могу простить им всё, что произошло. Я глуп и ничтожен.       Вельзевул, услыша бы это, одобрительно похлопала бы его по плечу, спрашивая, где стоит расписаться за согласие озвученных сведений.       Теперь он дважды глуп и дважды ничтожен — надо же, Азирафаэль почти может сказать, что значит быть человеком.       Ангел подозрительно затих, и демону ничего не остается, кроме как с горечью и полной готовностью осознать тот факт, что он прав…       …пока чьи-то длинные и смуглые руки неожиданно не обнимают его.       — Идиот, — бормочут ему в ухо, вызывая мурашки, — тебе крупно повезло, что я люблю тебя таким, какой ты есть.       Азирафаэль растворяется в чужих касаниях, и его сердце, разбитое и безжизненное, слабо трепещет в грудной клетке, застигнутое врасплох старыми забытыми чувствами его прошлой жизни.       В конце концов, он обнимает ангела в ответ, и впервые с Падения чувствует, как близко к нему Небеса — те светлые, справедливые и невероятные, какими их видят люди.       Азирафаэль улыбается, отвечая на чужие слова.