the eternity of our "with you"

Камера была выключена. Эфир в честь пятилетия стэй был завершён. Упав на светло-зелёную мягкую грушу, Хан устало пялился куда-то вперёд, обнимая коленки, под штанами все в плохо сходящих фиолетовых синяках, руками. Взгляд мылится и едет, вслед за больной головой, что казалось сейчас расплавится. Тело тяжёлое до жути. Лёгкие вновь сдавливает приступом кашля, и Джисон закрывает рот ладонью, глуша звук. Мемберы немного вымотанно смеются и шутят, обмениваясь впечатлениями и зевая, медленно рассасываются через дверь по комнатам общежитий. Их речь звучит в голове будто эхом, звеня и откликаясь крупицами боли, всасывающимися в нервы через уши. — Хан. — Джисон закрывает тяжелые веки, утыкаясь лицом в белую джинсовую ткань. — Ханни! — идущий откуда-то сверху голос, зовущий по имени заставляет приподнять налитую чугуном голову, взмывая размытыми зрачками в сторону Минхо, едущего куда-то в сторону. — Хэй, поднимайся..., — хён, мягко заводя руки под предплечья утягивает вверх, осторожно поддерживая. Джисон шатается в его руках, вновь заходясь в кашле и сгибаясь пополам. Минхо поддерживает под грудь, обеспокоенно отмечая про себя, насколько от Хана жарит, даже через одежду. — Извини, что всё испортил... — сипит Джи, поднимая разбитый взгляд на друга. — Испортил? Испортил что?.. — Эфир,...праздник... Я не смог быть достаточно весёлым, не смог улыбаться достаточно искренне... и ... и — глаза становятся влажными и щекочет в носу — стэй наверняка заметили, что что-то не так, мне так жаль... В глазах бьются лампочка за лампочкой последние стеклышки хоть каких-то сил. — Ты ничего не испортил, Хан~а... Что, ты, такое говоришь! Огромное свершением с твоей стороны было уже то, что ты пришёл праздновать.. на тебе лица нет ещё с утра... О каком испортить ты говоришь, когда ты ради того, чтобы ничто не омрачило день рождения стэй, пришёл на эфир в таком состоянии. Просто пойдем спать, хорошо? Тебе нужен отдых, очень нужен. — Ли медленно, вместе путающемся в собственных ногах Джисоном, осторожно вышел из освещённой ярко-белым светом комнаты в голубых тонах. Хрипящее дыхание того, будто скребёт пенопластом по сердцу, заставляя крепче сжимать в руках голубенькую ветровку. **** Хан тухнет на глазах последние несколько месяцев и Минхо даже толком и не понял , когда это началось. В улыбках больше нет тех, так любимых Хо, искр в глазах. В движениях хронически сквозит усталость и печаль. Как бы Джисон не старался скрыть своё состояние, Минхо видит всё и видит, что шкала состояния младшего падает всё сильнее вниз. Друг отстраняется, боится смотреть в глаза, не шутит, не смеётся, глаза пустые, как два омута без дна. И Минхо так больно от этого. Он подыгрывает, понимая, что если Хан сам того не захочет, влезать не будет, это не тактично. Может лишь ходить всегда рядом, сверля обеспокоенным взглядом ссутуленную фигурку с вечно натянутым чуть ли не по самый нос капюшоном оверсайз толстовок, поглядывая, нельзя ли как-то ещё показать, что он всегда рядом, действиями. **** Хан лежит под одеялом кремового цвета. Оно тяжелое и будто душит. Кашель выедает легкие с интервалами, что едва дают не задохнуться. Внутри всё ломит. Тяжёлый рабочий день и множественные недосыпы дают о себе знать. В комнату входит Минхо, в руках у него стакан с водой, два блистера каких-то таблеток и небольшое мокрое полотенце, сложенное втрое. Он садится на край кровати, отставляя воду на белую тумбочку рядом и чуть касаясь взмокших от температуры волос, кладёт приятную мокрую тряпочку на лоб. Оттуда по верхней части лица растекается приятный холод. Минхо выглядит обеспокоенным и сосредоточенным возясь над ним, а Джисон в сотый раз винит себя в том, что вместо того чтобы отдыхать, один из самых дорогих людей в его жизни зачем-то возится с ним... чем Хан это заслужил? — М-Минхо, я сам справлюсь, иди к себе пожалуйста... — Джи совсем не хочет, чтобы Хо уходил, но разве его состояние стоит, потерянных сил и эмоций. — Хан~а, ты глупенький?... У тебя сильный жар, я не хочу и не могу оставлять тебя сейчас одного, понимаешь? Нет. Хан не понимает. Он одновременно отталкивает Хо от себя и чуть ли не до смерти желает и боится, чтобы тот никуда ни за что не уходил. Пожалуйста, только не сейчас стучит в голове. В нем говорит его диагноз, не он сам, только контроль вообще не в руках, подвешенного за шкирку на самом краю пропасти, в глубине которой вязкая холодная тьма без выхода для него - депрессия, Джисона. Тлеющие волосы треплет ветер, а дыру, произрастающую пустотой в груди расковыривают стервятники-мысли. Внутреннее Я Хана плачет о помощи, словно маленькое дитя, потерявшее из своей жизни маму - путеводный лучик жизни, зовет кого-то, чьё имя мягкие, любимые, на кончиках звёздные пять букв. **** — Минхо..? — тело окутывает холод и страх, когда в затуманенном зрении он не отыскивает покрашенную в рыжевато-ржавый макушку и по-кошачьи мерцающие глаза рядом с собой. Тёплая рука мягко вплетается в вспотевшие пряди кудрявых волос, ласково ероша. — Я тут, спи, Хан~а... спи. — Хо прижимается к вздрогнувшему от прикосновения Джисону, обнимая и успокаивающе гладя по груди под одеялом. Сердце бьётся неровно, часто-часто, будто вот-вот проломит клетку изящных рёбер, вылетев наружу взъерошенным подбитым воробушком. — Лино...кх-кха — тревожность, сопровождающая Хана на протяжении последних нескольких месяцев практически не отступая, душит в своих острых когтях сон, так нужный измотанному организму — Да? — Минхо, не закрывая глаза, мерцающие тревожными звёздочками в практически чёрных радужках, смотрит своему соулмейту в затылок, практически не дыша. Ещё крепче прижимает к себе, сейчас такое хрупкое, тело. — Я могу обнять тебя тоже? — глаза от чего-то опять наполняются солёной влагой. Джи сглатывает. Вместо слов Хо осторожно переворачивает его лицом к себе, прижимая макушкой к груди. Парень в его объятиях вздрагивает раз, второй...даже сквозь плотно сжатые у глаз пальцы младшего, футболка намокает у груди. — Чагия~, ты можешь не сдерживаться, всё хорошо, я тебя ни за что на свете не осужу... — Мин.. хо.. — Хан начинает тупо рыдать навзрыд, уже не контролируя поток ни мыслей, ни воды из глаз. Он всхлипывает, впиваясь ладонями в спину парня, обхватывая и прижимая на сколько хватает длины рук и сил. На подкорке мозга всё ещё безумно тревожась, что Минхо неприятно и противно от него, пропускает лодыжку и бедро между ног того и сжимает, обнимает, хватает, впитывает и так безумно сильно любит. Ли гладит, утыкаясь носом в светло-карего цвета волосы. Он сливается с Джи в одну материю, пропуская через себя каждое пропитанное отчаянием, нехваткой понимания и помощи, и болью движение и звук дрожащего тела. — Я так устал, Хо, так устал...— Хан шепчет горячо-горячо, быстро-быстро, всхлипы прерывают слова, впитываясь иголочками в футболку парня, которого Джисон боится потерять больше жизни, без которого не проживёт. — Мне так больно, плохо, невыносимо, пожалуйста не уходи, пожалуйста не оставляй меня, пожалуйста, пожалуйста... — рыдания в перемешку с кашлем ещё сильнее рвут лёгкие. Он такой противный, такой жалкий, такой никчёмный, зачем он такой Минхо? — Я не оставлю тебя, Ханни, я буду рядом так долго, как бьётся моё сердце, ладно? Я тебя очень люблю... ты не один, Бельчонок, я с тобой, и я не брошу...ни за что, никогда, обещаю. И Хан вжимается в тело напротив сильно-сильно, будто он не отдельная личность и сущность, будто он ветвь винограда, тесно оплетающая свою деревянную изгородь, которая будет слишком блеклой и невзрачной без причудливых завитков растения, что не может разрастись без надёжной опоры. Хо в ответ кутает его в себя, закрывая от всех невзгод мира и становясь его надежной изгородью, щитом, куполом, он готов рвать и метать, умирать и сгорать за своего самого дорогого, самого незаменимого, младшего. Если поднимется торнадо, унёсет виноградную изгородь, сломает, пытающиеся держаться до конца балки, изувечит сердце вконец, сломает душу, то виноградные лозы, на века зелёные в витках и узорах деревянных прутьев, будут лететь в беспощадных вихрях жестокого людского мира, до самого, может и печального конца. Конца их света, что раздельно существовать не сможет ни в одной параллельной вселенной.