Чай с мятой

Мне кажется, что мне никогда не будет так больно, как в ту ночь, когда у меня не осталось ни одной причины жить дальше. Когда я, закрыв рот дрожащими руками, утопала в своих слезах.

Смотря серьёзно в своё будущее, я понимала, что там нет места той нелепой любви, которая появилась в моём сердце уже достаточно давно. Нет места мечтам, грёзам и счастью. Есть только страх, ненависть и обязательства. Совсем нелепые, странные. И к чёрту бы их послать, да вот только нельзя. Жить нужно по стандартам, подогнанным обществом. Или под общество. Неважно. Важно то, что все они ограничивали нормальную жизнь, загоняли в рамки всё что только можно. И что нельзя — тоже загоняли. Существование как по шаблону. Все мы вокруг одинаковые. Шаг вперёд, выбиваешься из строя — тебе быстро обрежут крылья, можешь не сомневаться. И сделать с этим ты ничего не можешь. Ничего. Поэтому, смотря вдаль, я не видела ничего, кроме пустоты, кромешной липкой тьмы, понемногу обволакивающей моё тело и разум уже сейчас. И, прямо говоря, я совсем не знала, что мне делать. В моих правах — лишь мечтательно провожать взглядом, при этом делать это так, чтобы коллеги не заметили. Лишние вопросы ведь никому не нужны, сейчас и своих в голове достаточно. И хочется чего-то большего. Находиться рядом, рассматривать тёмные глаза, которые, как иногда кажется, смотрят в ответ с такой же нежностью, заботой. Но всё это — лишь выдумка, попытка выбраться из той ямы, в которую попадаешь раз и навсегда. И оттуда один выход — протянутая рука, которая не отпустит, как бы тяжело это не было. Но рука эта сейчас находилась так далеко, что, казалось, даже звёзды были ближе. Самостоятельно — никак. Не тот это случай. Смотря на настенные часы, висящие на стене холодного морга, я мысленно считала секунды. До чего? Сама не знаю. Каждый удар, неслышный, наверняка, для обычного человека, отдавался в моей голове сильным грохотом, убежать от которого было невозможно. Тогда я поняла ещё одну вещь. Время летит неумолимо быстро, и как не старайся его задержать — всё равно ничего не выйдет. Уходит время, а вместе с ним уходят и надежды, и лёгкость в душе́, и спокойствие. Ничего, совсем ничего не остаётся. Лишь холодный пол, на котором виднеются мокрые следы. Вот и сейчас по моему лицу, почему-то, покатилась одинокая слеза. Упала на плитку. За ней вторая. Третья. И четвёртая. Пора это прекращать. Смахнув их рукой, я встала из-за стола. Стул, на котором я сидела, неприятно заскрипел. Этот звук, который я слышала каждый день, отпечатался в моей голове настолько, что если раньше при нём я постоянно вздрагивала, то сейчас не обратила на него никакого внимания. Аккуратно взяв со стола папку с какими-то документами, лишь бы чем занять руки, я направилась к выходу. Может, удастся поговорить с кем-нибудь. Выпить чаю в буфете. Или обсудить с Галей последние новости. Хотя давайте я не буду врать хотя бы сама себе. Ничего из этого я уже давно не делаю. Стараюсь ограничиться разговорами лишь по делу, краткими ответами «всё нормально», при очередных расспросах о моём состоянии. Неужели всё это так заметно? Может быть. Я нормально не сплю уже второй месяц. Выхожу из дома исключительно на работу, в магазин изредка. В свободное время только сплю. Наверное, это и правда негативно сказалось на моём внешнем виде. Я давно уже не смотрю в зеркало. Один быстрый взгляд — «нормально ли уложены волосы, нет ли лишних складок на одежде?». Больше ничего. Я не хочу себя видеть, не сейчас. Синяки под глазами, уставший взгляд — всё это появилось с того момента, как вся моя жизнь пошла по одному месту. Развод с мужем, раздел имущества, лишение родительских прав (Степан постарался). Уход из моей жизни многих знакомых и друзей, в основном наших с Антоновым общих. Чёрт бы его побрал. Теперь в моём доме один гость — я сама. Не хозяйка, а гость. Я больше не ощущаю это место так, как должна бы была. Я и представить не могла, что однажды всё сложится именно так. Сейчас же я медленно затухала. И все вокруг это знали. Только вот я сама не хотела этого понимать. Постаравшись запихнуть все навязчивые мысли куда подальше, я открыла тяжёлую массивную дверь. Вышла в коридор. Всё казалось таким пустым и одиноким. Я знала что там, дальше, кипела жизнь. Проводились исследования, лаборанты бегали туда-сюда, вечно мешая друг другу. И только здесь, в этом странном, неуютном коридоре, ведущем к моему рабочему месту, не было никого. Хотя и тут раньше часто появлялись люди, всегда готовые зайти и поболтать. Теперь же, когда всё так, никого больше нет. Все ждут, пока я сама не выйду из морга, пока сама не оглашу результаты вскрытия. И когда ухожу обратно, провожают меня самыми сочувственными взглядами. В такие моменты, я ощущаю себя трупом. Ходячим бесчувственным трупом. Зачем я тогда вышла? Не знаю. У меня не было какой-то цели, мне просто захотелось прогуляться. Да уж, в последнее время это было не самым частым моим желанием. Наверное тогда в моей голове, где-то глубоко, что-то щёлкнуло. И я вышла. Вышла и пошла бесцельно прогуливаться по длинным коридорам ФЭС. Тогда я прошла и мимо переговорной, где совершенно случайно словила ещё один грустный взгляд старой подруги. Так противно тогда стало. То ли от этой жалости, то ли от себя самой. Совсем не ясно. Дальше. За стеклом, в лаборатории, показалась лохматая макушка Тихонова, проводящего за компьютером битый час уже. И Холодов там же, возился с различными колбочками, разливал по приборам всякие реактивы. Из тира доносился звонкий смех. Это Белая смеялась. Они с Даниловым устроили соревнование — кто же точнее попадёт в цель. И им было хорошо, кажется. На моём лице появилась тогда лёгкая улыбка. Первая за долгое время. Искренняя. Буфет уже был занят. Там Круглов что-то активно пытался доказать своему собеседнику, перекрикивающего его через мобильный телефон. Конфликт? Нет, скорее дружеский спор. На лице Николая Петровича периодически возникала довольная ухмылка, а в глазах загорались маленькие огоньки. Но вот отдалились все разговоры, все звуки и весь шум. Опять стало слишком тихо. Даже стук собственных каблуков затерялся где-то в этой тишине. Я остановилась. Стало как-то не по себе. Захотелось развернуться и пойти, нет, побежать обратно. Тогда я ещё долго стояла на месте, не понимая, что же послужило причиной этого всего. Никаких звуков, совсем никаких. Как будто вокруг ничего нет. Ни этих однотонных стен, ни света, ни пола, ни потолка, ни-че-го. Я могла бы развернуться, могла бы уйти оттуда. И правильно бы сделала. Но в тот момент, когда я сделала маленький несмелый шаг назад, пугающую тишину разбил вдребезги смех. Её смех. Он был совсем тихим, не смехом даже, а больше короткой усмешкой, но это была она. Сердце сжалось до размера обручального колечка, так нежно красовавшегося у меня на безымянном пальце когда-то давно, когда мне было хорошо. А сейчас его сковал страх. Только страх. Маргарита Власова. Она же — капитан полиции, она же — оперативный сотрудник ФЭС, она же — грубая и харизматичная дама, у которой поклонников — считать устанешь. Она же — причина всех моих несчастий. Строгая брюнетка, сильная, властная натура. Запретный плод. И знал бы бог о моих желаниях, к ней привязанных, я давно бы стала самой страшной грешницей. И всё ведь началось с одного единственного, случайно брошенного тёплого взгляда, лёгкой улыбки и милого «Валечка». Смущение тогда взяло верх, и я не совсем понимала, что со мной происходит. Знала бы я тогда, что всё это станет началом конца… В тот вечер, когда она, после этих слов, улыбнувшись мне ещё раз на прощание, вышла из морга, захлопнув за собой двери, я долго не могла продолжить работу. Я пыталась отогнать подальше все мысли, но думать о ней было так приятно. Периодически на моём лице сам собой появлялся лёгкий румянец. Этого ведь не должно было произойти, да? Точнее это совсем не то, что должно было со мной быть. Раз уж отношения с мужем пошли под откос, ну должен же был появиться на улице какой-нибудь милый парень, случайно столкнувшийся со мной где-нибудь на автобусной остановке. Или приятный мужчина, который, увидев меня мельком в театре, пригласил бы на ужин в дорогой ресторан. Кто-нибудь, но только не Маргарита Власова. И теперь, сама того не понимая, я начинала рассматривать её всё дольше, замечать снова что-то прекрасное в её чертах лица. А прекрасного, поверьте мне, там было очень много. Моё сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда она проходила рядом, когда мы случайно касались друг друга кончиками пальцев, стоя рядом. Полное осознание пришло, когда я впервые коснулась своего тела, думая о ней. Тогда у меня был отвратительный день, и лишь мысли о том, что завтра наши смены совпадут, помогали мне согреться. Я неосознанно потянулась к своей груди, представляя её руки, её взгляды, прикованные исключительно ко мне. И когда я была уже на пике, до меня вдруг дошло, что всё это значит. Я не могла поверить, что всё так сложилось. В ту ночь я ещё долго лежала в обнимку с одеялом, не прекращая винить себя за то, что сделала. И с каждым днём ощущение лёгкости и спокойствия при мыслях о ней сменялись переживаниями, тяжестью и грустью. Моё светлое облегчение превратилось в мой самый страшный кошмар. И теперь я старалась совсем с ней не пересекаться, хоть по сей день она оставалась моей единственной причиной жить. И сейчас, когда за углом послышался её тихий смех, я не смогла заставить себя уйти. Я не хотела этого, но я шла вперёд, стараясь не издавать лишних звуков. Ощущение какой-то тайны, чего-то неправильного охватило меня со всех сторон и безжалостно двигало вперёд. И вот я уже прижимаюсь к холодной стене, стараясь остаться незамеченной. Я не знала тогда для чего всё это, что-то владело моим телом, но точно не я. Сделав глубокий вдох, я, наконец, нашла в себе силы посмотреть. Первое, что я увидела — это огромная фигура, игриво прижимающая кого-то к стене. По слегка лохматому, длинному хвосту я почти сразу же узнала в ней Майского. Своей спиной он закрывал ещё одного человека, который тяжело дышал. И уже тогда, когда я всё поняла, мне следовало развернуться и уйти. Поставить крест на своём сердце. Сказать «Нет, Валя, хватит». Попробовать начать жить новой жизнью. Забыть. Просто забыть. Но я осталась стоять там. Глаза намокли, и я всё ещё не могла поверить тому, что я видела. Я прикусила губу в попытке вскрикнуть. Мне нужно было увидеть это. Точно понять, что всё кончено. И это не заставило себя долго ждать. Будто специально, Сергей повернулся чуть боком, открывая мне обзор на раскрасневшееся, улыбающееся лицо. Ритино лицо. У неё была тяжёлая отдышка, и я поняла, что застала их в момент очень страстного и долгого поцелуя. Они всё ещё не замечали меня, а я стояла, и мне хотелось лишь одного — просто исчезнуть. Тогда я, наконец, смогла контролировать свои движения. Зажав рот рукой, я сделала один шаг, второй. И побежала. Так быстро, как только могла, и не заметила даже, как один из листов, лежащих в моей папке, вылетел и опустился на плитку. Размазывая тушь по лицу, я бежала в морг с одной целью — поскорее убраться отсюда. Сотрудники бросали на меня непонимающие взгляды, пытались остановить меня, но мне было уже плевать. Схватив своё пальто, висящее на вешалке, я направилась к выходу, оставив на рабочем месте всё как и было до моего ухода. Ничего, без меня разберутся как-нибудь. Сегодня я не вытерплю ни одной больше секунды, проведённой в этом здании, наполненном ощущением преданности и тревоги. Быстро заказала такси, села в машину, дрожащим голосом с третьей попытки назвала свой адрес водителю. И не знала, почему же слёзы сейчас льются ручьём, ведь и так с самого начала было понятно, что моей любви тут не место. Нигде не место. Протянув купюру таксисту, совсем позабыв о сдаче, я побежала прямиком к своему подъезду. В придачу к моему паршивому состоянию, на улице полил дождь, и теперь я, мокрая насквозь, думала о том, что хуже быть не может. Не с первого раза попав чипом по двери, я, наконец открыла массивную подъездную дверь и забежала внутрь. По пути к моей одинокой квартирке мне, к счастью, тогда никого не встретилось. Дрожащими пальцами я еле расстегнула пуговицы, чуть ли не сорвала с себя пальто и понеслась в спальню. В тот момент я, наконец, позволила себе кричать. Громко, горько и опустошённо. Я плакала навзрыд в подушку минут пятнадцать. До сих пор не могла поверить, что это случилось. И вот моя последняя причина жить с треском обвалилась прямо подо мной. Не было смысла идти дальше, пытаться найти какое-нибудь решение. Нет. У меня больше не осталось сил. Закрыв рот рукой, я рыдала всё сильнее и сильнее. Всё моё тело дрожало, и я перестала себя как-либо контролировать. Меня с головой накрыла истерика. И в тот момент чья-то холодная рука коснулась моего бедра. Я резко подхватилась и уставилась на человека, на корточках сидящего передо мной. Сначала не поняла, думала у меня в глазах двоится, троится. Начала списывать всё на галлюцинации. Пока человек этот не коснулся моей щеки, смахивая с моего лица очередную слезу. Маргарита Власова сидела и смотрела на меня растерянно, даже немного сурово. Я и не заметила, как мои запястья оказались в её крепких ладонях. Её глаза были ещё темнее чем обычно, я сразу это поняла. Мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Я не знала, что сказать, а она просто не понимала, наверное, к чему это всё. Но она приехала. Спустя какое-то количество времени, проведённое в абсолютной тишине, единственное, что я смогла из себя выдавить, это: — Ваш роман с Майским… — Не называй это романом. — Но вы… — Не смей. Не смей называть это романом. Глубокий вдох. — Как ты зашла в мою квартиру? — Дверь была открыта. И снова тишина. После всего того, что со мной случилось, я не могла подобрать слов. Совершенно никаких. — И что всё это значит? Зачем ты приехала? — А ты как думаешь? — Чтобы сказать мне, какая я дурочка. — Ты и правда идиотка. Молчание. — Ты сама этого захотела. А теперь скажи то, что я действительно хочу услышать. — Что ты хочешь услышать? — Правду. Я больше не могла сдерживать слёз. Они новым ручьём покатились по моему лицу, оставляя тёмные разводы от туши. У меня больше не осталось слов. Я снова начала трястись. И она, видя, как мне плохо, присела на край кровати. Ладонь её легла на мой затылок. Я, не в силах сопротивляться, опустила голову ей на плечо. Через пять минут часть её чёрной рубашки была полностью мокрой, а я всё никак не могла остановиться. Она гладила меня по спине, но не говорила ни слова. Наконец, слёз и всхлипов стало меньше. Меня начало клонить в сон. Но от одной страшной, больной мысли стало тошно. Ведь завтра я проснусь одна, а может и вовсе окажется, что всё это был глупый сон. И сквозь пелену, сквозь дымку, я задала последний в ту ночь вопрос: — Ты уедешь? Секундное молчание. Она отвела глаза в сторону. — А ты хочешь? — Не хочу. — Значит не уеду. И я провалилась в сон. Рита сдержала своё обещание. Утром она никуда не исчезла. Наоборот, тогда впервые за долгое время моя квартира наполнилась сладким ароматом. Когда я, заспанная, вошла в кухню, на столе стояли две кружки с горячим чёрным чаем. За плитой же стояла Власова, переворачивая на сковороде очередной блинчик. Все окна были открыты. Тут ещё никогда не было так светло, как сейчас. Я молча села за стол, и через пять минут на нём же появилась большая тарелка блинов, обильно политых мёдом. Рита тоже села за стол. Рука потянулась к сахарнице, стоящей в углу стола, но Власова меня остановила. — Я уже положила. — Сколько? — Две. Немного мёда и листик мяты. Я не могла поверить. Она знала, всё это время она знала мой любимый рецепт чая. И правда, только сейчас я заметила аккуратно плавающий на поверхности кружки зелёный листик. Мы ничего не говорили, но обе понимали, наконец, что это значит. Я посмотрела на неё и улыбнулась. Усмешка в ответ. Она взяла мою ладонь в свою и долго-долго смотрела на меня. Теперь всё будет хорошо.