- Для меня в твоих руках и любовь, и погибель -

      Тони как всегда проснулся позже всех. То ли засиделся за работой, то ли вообще не ложился, что кстати вошло уже в привычку, за которую его все чаще, словно маленького ребенка журили остальные, а он огрызался, посылая их далеко и надолго. А как не послать? Он что, мало сделал? Через себя переступил, можно сказать, когда позволил, поддался соплям Стива, вместе с его обезоруживающе щенячьим взглядом, пока тот умолял помочь своему отмороженному армейскому дружку с проблемами с головой, и ещё чёрт знает каким дерьмом, которое он таскал с собой на протяжении целого грёбаного века. То ещё ощущение, никто не спорит, да вот только куда деться и как умолчать о том, что самым главным и самым ужасным было то, что на Барнсе висел грех убийства его родителей ещё в бытность Зимним Солдатом. Это изо дня в день не давало покоя, раздирало на части, лишало буквально сна, которого и так то было в хроническом недостатке — просто убивало. И как уж тут ни оправдывай тем, что Барнс вовсе никогда в своей жизни, по своей воле этого бы не сделал, что им управляли, подчинили и прочее, но стоило лишь представить, как его мама была безжалостно убита теми самыми руками, которые теперь без всяких задних мыслей, почти каждое утро готовят кофе, нестерпимо хотелось повторить то, что они когда втроём с Кэпом начинали в заснеженной Сибири. Только уже без Кэпа и с костюмом. Причем удивительно, но все его идиотские проскальзывающие мысли о прощении, куда то странным образом испаряются. По правде, Старк и сам не знал, от чего его бросает в такие крайности: временами хотелось просто убить этого отмороженного, и будь что будет, но, чёрт дери, стоило только увидеть его в домашних, более жизненных условиях — такого иногда наивного, тихого, немного беспомощного в своих попытках угнаться за новыми технологиями, стараниями их освоить, но так же такого раздавленного, убитого без того, собственным прошлым и грехами, измученного кошмарами, уставшего. Боже милостивый. Так хочется забыть все плохое, сделать шаг навстречу — протянуть свою руку и уже никогда не отпускать. Уберечь, укрыть, приласкать… Вот именно об этом, они с Роуди и говорили до самого утра с бутылкой виски вместе с нескончаемым запасом в баре, уже после неё. — А ты знаешь, почему у тебя такие противоречия к Барнсу? — спросил его Роуди, с таким видом, будто ему известна без малого тайна вселенной, мать его! А вот Тони не было известно нихрена, это его и бесило. — А потому, что он тебе не безразличен и в глубине души, ты его простил. Поэтому не знаешь, как себя с ним вести, срываясь на беднягу по поводу, и без. — Воитель отхлебнул из стакана, вальяжно располагаясь на кушетке, а Тони как мог пытался переварить только что сказанное. Может и так, но он не Старк, если кто то, даже пусть его близкий друг, заметит слабость хоть на миг. — Мимо кассы, Роудс. — прицокнул языком миллиардер, сопровождая жест подмигиванием. — прямо очень сильно мимо. — Если я и способен простить, то это вовсе не значит ничего другого, что бы там тебе ни показалось. — немного нервно фыркнул он, тут же вновь опустошая стакан, только бы не были заметны его дрогнувший голос и трясущиеся руки. — Да, мне действительно его жаль, и я даже смогу попытаться простить, но зависеть это будет от того, насколько редко он будет мне на глаза попадаться. Роуди ничего не сказал, никак не оспорил, но Старк и так уже знал, что все нужные выводы этот пройдоха уже сделал. И ни черта не сработала хваленая конспирация. Да, чёрт возьми! Барнс его привлекал просто до вырванного сердца — это очень, прямо самоубийственно бесит. Это так же гибельно, бесполезно отрицать. — Но…клянусь всем святым на свете, никогда в жизни я ему этого не покажу! — думал про себя Тони, бредя по длинному коридору башни на кухню, дабы избавиться от жутчайшего сушняка в своей жизни. Пить до беспамятства, он несомненно умел, в конце концов вчера, это ему было просто необходимо, но так же, приходится признать, что с последствиями он бороться до сих пор не научился. С последствиями своих действий, касаемо Барнса. Дерьмо. Вышеупомянутый обнаружился как раз на кухне. В черной футболке и серых пижамных штанах, с распущенными, закрывающими часть лица волосами, он сидел, уткнувшись в чашку, с наверняка остывшим кофе. Старку себя по лбу стукнуть захотелось от негодования — а ведь так хорошо утро начиналось. Все, что ему было нужно, банально не пересекаться с Баки вообще никак, не под каким видом, но этот проходимец, как нарочно именно это и делал. Тони здраво рассудил, что если просто молча пройдет мимо, нальет в стакан воды с лимоном, затем так же молча уйдет, то может быть ничего такого непоправимого не случится. Баки тоже заметил его, было видно, что хотел что то сказать, но сдерживался, чувствуя по видимому, что это будет лишним. Только всё смотрел безотрывно в глаза так, что Тони казалось, будто ему по сердцу ножом режут. Столько вины, боли, надежды, он взглядом словно умолял дать шанс, умолял заметить его стенания, мучения и помочь. Всё смотрел, терпеливо ожидая, что Тони если не пожелает доброго утра, д куда там? То хотя бы поздоровается. Не тут то было. Вполне ожидаемо. Старк молча проходит мимо, с абсолютно на первый взгляд непроницаемым лицом, прямиком к графину с водой, становясь спиной к Барнсу, хоть немного было боязно, если честно. Джеймс, видимо на каком то обострившемся эмпатийном уровне это ощутил, потому как послышался его протяжный, тяжёлый вздох, а затем тихий голос: — Понимаю, заслужил все от и до, но неужели мы не можем хотя бы попытаться не глядеть друг на друга волком? Старк едва заметно вздрогнул, едва не пролив воду мимо стакана, затем быстренько взял себя в руки, и ответил, так ни разу не повернувшись: — В этом то и проблема, Холодное сердце. Ты здесь только из-за слёзной мольбы своего друга, и я совершеннейшим образом ничего тебе не должен. — сухо отозвался он, едва слышно сглотнул вязкий ком в горле, и все же на миг повернулся, чтобы одарить бывшего Зимнего ничего не значащим взглядом. М-да, у них все стабильно. Стабильно тяжело. ***