Дорогой дневник!
Как же этот тупо звучит, на самом деле, но похуй — пляшем
Обычно в таких кожаных ежедневниках пишут что-то по-настоящему важное, а не выдавливают что-то наподобие умных мыслей, преследующих его, но он оказался быстрее, поэтому решил замарать девственно-белые страницы никому не нужным бредом из своей головы.
Потому что больше некому изливать душу, кроме этой вещицы, найденной на полках среди прочего хлама и мусора, которому подобна вся моя жизнь в целом.
Смысла нет кому-то говорить о своих проблемах — всем плевать на тебя. Родителям, которые в гробу десять раз перевернулись от того, что их вспоминает нерадивый сынок — полное разочарование, не оправдавший их надежд ублюдок и просто глупец, друзьям, никогда не ступавшим в мою жизнь, да и не то чтобы я протестовал: меньше народа — больше кислорода, а в Бангкоке напряжёнка с чистым воздухом.
Никто не услышит и не поймёт меня, кроме тебя, безликий чёрный блокнот, а на мозгоправов по типу психологов и прочих у меня не хватает средств. До зарплаты и стипендии больше недели, а имеющиеся средства потрачены на пачку сигарет и лапшу быстрого приготовления, чтобы не сдохнуть от голода в своём углу — однушке, где приходится ютиться с тараканами и прочими неприятными личностями.
Не такая уж плохая компания, если смотреть с точки зрения не умеющего выстраивать социальные коммуникации человека, застрявшего в четырёх стенах поплывшего разума под властью навязчивых мыслей и изредка — делирия.
Что уж говорить, давно уже не кричу в попытках быть услышанным. А зачем? Что мне это даст, кроме очередного разочарования и убеждённости в людском безразличии? Ничего хорошего. Голос сел, его просто нет — хриплый и напоминающий предсмертное карканье ворона, а не тёплые бархатистые нотки себя прежнего.
От себя давно ничего не осталось, кроме телесной оболочки со шрамами, безуспешно скрытыми чернильными линиями игл тату-машинки, вырисовывавшей ветви кипариса от ключиц до запястий — персональный ад и напоминание о настоящем времени, когда не просто не принадлежишь самому себе, погрязнув во тьме и боли, а не представляешь собой даже ту жалкую единицу общества, предназначение которой быть тряпкой для ног важных персон.
Смешно, да? Мне тоже было смешно во время нанесения каждой линии-шрама, со временем побелевших. Сначала бритвой так, чтобы никто не смог зашить — поперёк, давишь глубже, до кости разрывая по миллиметру, не чувствуя при этом ничего, кроме уходящего раздражения, и ни капли облегчения. Только смех в пустоту и отвёрнутое к стене зеркало, чтобы не смотреть на себя — то ещё очевидное уродство.
Когда ненавидишь себя настолько, что даже не можешь смотреть на себя. Когда собственное отражение напоминает об отце-тиране, подарившем только боль и ничего кроме, ну и, пожалуй, черты лица, чьи глаза до сих пор снятся в кошмарах, заставляя просыпаться в холодном поту и закидываться таблетками, самыми дешёвыми снотворными. Когда в голове до сих пор на повторе слова матери о никчёмном «сыне-пидоре, который не принесёт ей внуков и удачу», «позор семьи», «никчёмный ублюдок, которого стоило убить ещё в утробе, чтобы не портил воздух своим существованием»…
Можно не продолжать, да? Прекрасно понимаешь ведь, к чему я веду — к непростым взаимоотношениям и извечной теме противостояния родителей и детей. Первым не повезло со вторыми, а вторым не повезло с первыми, и так по замкнутому кругу до бесконечности. Одни считают себя правыми и всезнающими, прикрываясь возрастом и якобы жизненным опытом, что позволяет им поучать и при первой же возможности вычёркивать из жизни своего сына, чьё восприятие мира отличается от их.
Я не плакал, оказавшись за дверью. Не кричал, требуя впустить обратно, не ползал на коленях, памятуя об упрямстве мамы и тяжёлой отцовской руке, выбивающей из меня дурь минутами ранее, — тело под одеждой один сплошной синяк, каждое прикосновение подобно опусканию в кипяток. Поэтому я просто ушёл куда глаза глядят, имея при себе спортивную сумку с вещами и пару купюр наличными; их хватило на съём квартиры у подслеповатой и глуховатой пожилой женщины, которой я до дрожи по коже напоминал внука, умершего от передозировки метамфетамином и другими наркотиками.
Интересная картина получается. Я бы смеялся, будь в настроении, плакать хочется больше.
Классика жанра — подработка барменом в ночное время в одном из баров, куда меня, несмотря на дерьмовый вид, опустив мешки под глазами на всё лицо, потрёпанные старые джинсы и пустые глаза — огонёк жизни во мне давно потух, — всё же взяли, обещав оплатить стажировку. Это и подкупило. Я согласился и приступил к работе немедленно, быстро разобравшись в необходимых приспособлениях и вкусах постоянных клиентов, лица которых запомнить оказалось не так сложно: одни и те же, просиживающие дорогие, стоимостью в четыре моих зарплаты, костюмы, зато отстёгивающие приличные чаевые за хорошую работу и «красивые глазки». Некоторые, конечно, не блещут умом и сообразительностью, но их можно понять — новенький, дикий зверёк среди хищников, привыкших добиваться своего любыми методами и не принимающих отказы от, по сути, прислуги.
Клиент всегда прав, и желание клиента — закон, да. Но не когда за дополнительные пять тысяч бат предлагают отсосать в подворотне только потому, что «у тебя ротик явно рабочий, а твои пухлые губки будут хорошо смотреться на моём члене». Сразу рвотный рефлекс и желание плюнуть в лицо. Пусть я себя ненавижу, но, чёрт возьми, до такого опускаться, тем более за какие-то пять тысяч — нет.
Так продолжалось недолго, отказ за отказом, пока к стене не прижали, блядь, толпой из накаченных тупорылых качков, и держали. Воспоминания не ушли из прочь из головы, и я помню всё — минус иметь эйдетическую память и дополнительно целую кучу комплексов. Как долго держали, пиная под рёбра при малейшем сопротивлении или промедлении, выбивая болезненные вздохи из груди, мешая кислороду полноценно проникать в организм, как вдалбливались в мой рот своими дряблыми, налитыми кровью органами, сменяясь поочерёдно, заставляя плеваться и давиться вязким комом в горле, словесно поливая грязью, наверняка полагая, что «dirty talk» в подобной ситуации — это так классно и заставит быть на седьмом небе от счастья, как и от брошенных на грязное лицо свёрнутых трубочкой несчастных бумажек…
Ни разу не круто. Не когда каждое грубое слово в твой адрес с малых лет воспринимается за больную истину, и мечтаешь, как бы вывести всю грязь из организма и жить нормальной жизнью, а не идти на работу как на казнь, где палачи накидывают на твою шею верёвку и тянут, каждый свой конец на себя — душат, перекрывая кислород.
Указывают на твоё место.
После такого обычно стоишь под душем, в кипятке, обволакиваемый клубами пара, трёшь грубой мочалкой кожу до красноты и жжения, тихонько продолжая себя ненавидеть за бесхребетность и неспособность дать отпор, за бросаемые плотоядные взгляды на худое тело, за каждое слово и действие, совершённое в определённый момент времени, испытывая целую гамму чувств, раздирающих внутренности на алые ленты, от которых просто давишься и воешь, и эти крики как на зло отражаются от кафельных потрескавшихся стен и забиваются в уши, давя на барабанные перепонки. Делая ещё невыносимее, чем до этого.
Причиняя боли больше, чем в прошлом, — настоящее рушит сильнее неизвестного будущего. Но я знаю, что так и продолжится. За неимением другого выбора и отсутствия опыта как такового, меня ждёт этот бар с тупыми отморозками — завсегдатаями и владельцем-сукой, у которого не руки связаны, а банальная лень что-то сделать против этих денежных мешков, платящих за бездействие больше. Он, ублюдок, и рад, заявив «ебут тебя, платят мне», что только убедило в своих догадках.
С тех самых пор я ненавижу секс. Не весь, но к определённым действиям сексуального характера испытываю самый настоящий страх, связывающий руки, отключающий мозги вплоть до приступов дрожи и паники. В такие моменты мир превращается в размытое пятно, сверху наливаясь красным, поочерёдно жар и холод по телу до трясучки, а дыхание затруднено, перекрыто кисло-горьким комом, застрявшим в горле.
Кто-то скажет мелочи, но мне-то не всё равно — мне просто больно.
Больно жить в окружении подобных людей, встречаться с ними на работе, где каждый раз всё заканчивается одинаково — разодранной глоткой и охрипшим голосом — агония при разговорах и повышенных тонах приравнена к глотанию ножей как минимум, свёрнутыми бумажками и кометами из россыпей синяков, что вкупе с больной поясницей и дрожащими ногами убивает остатки адекватности и делает хуже — перспектива быть оттраханным пятью мудаками за раз на голой земле среди антисанитарии такая себе, отвратительная, мерзкая, запустившая стадию «ненавидим себя и окружающих до сблёва внутренних органов», чему я вообще не рад.
Какая радость от разрушенной жизни к двадцати двум? Это то, что просто не забудешь, не переступишь и спокойно дальше не пойдёшь, забив на горящий в голове красным аварийным сигналом факт об изнасиловании, и ничего не поможет. Рты стражей правопорядка зашиваются, стоит им увидеть три или четыре месячных зарплаты — плату за молчание и бездействие, закрытые глаза и короткое, наотмашь бьющее «ступай отсюда, парень, тебе всё это привиделось».
Я, может, и поехавший головой, но не настолько, чтобы такое придумать для привлечения внимания или ради побега в лучшую жизнь. Для этого необходимо чудо как минимум и милость Будды, а в него моя вера давно утрачена: со смертью бабушки, когда мне было шесть, всю свою жизнь отдавшей служению Ему, храму недалеко от дома и подношениям, постоянным молитвам о благополучии семьи и её любимого внука.
Её тихий голос всё ещё живёт в памяти и отдаёт забытым теплом в редкие моменты тишины, а образ немного импозантной, обвешанной побрякушками и бижутерией, смотревшихся вполне прилично на фоне оранжево-синего любимого платья, не стёрся лишь благодаря моей искренней взаимной любви к бабуле с её заботливыми руками, добрым лицом с постоянной улыбкой и морщинками вокруг рта, сияющими глазами и серебром в волосах.
Будда не поможет. Где же благополучие, ради которого стирались колени, а душа рвалась? Где обещанное милосердие и любовь ближних к своему ближнему? Всё это пустой звук и клевета, вымышленная, красивая картинка, чтобы лишний раз поверить в то, что ничего на самом деле не существует, а эффект плацебо не наступит даже если будет передоз и следование за идеей фикс всю свою жизнь.
Наша жизнь — это череда стоп-кадров разных сортов одного дерьма, как пелось в одной песне, и можно с этим согласиться, прожигая бесконечные, со скоростью улитки тянущиеся дни среди серой массы одногруппников, коротая ночи среди алкогольной продукции, весёлого смеха и запаха сигарет, отравляющие дымом лёгкие, — с тех пор ещё одна привычка плюсом к и так имеющимся.
Курение убивает время, а может, меня тоже пропитывает ядом и истончает ткани лёгких потихоньку, но становится легче. На время отключаются мозги, когда в перерывы, которые теперь выпадают реже из-за обилия новых клиентов — сезон туристов, удаётся вырваться подальше
от того самого переулка и спокойно покурить в тишине и привычном одиночестве, зная, что никому в голову не придёт меня искать, пока за стойкой улыбающийся во все тридцать два зуба Порш, вышедший из отпуска бармен, с которым не то чтобы я нашёл общий язык и возвёл в категорию лучших друзей, но взял на заметку и поставил галочку в пункте «Доверие».
Парень он неплохой, шумный, не в меру гиперактивный и с шилом одном месте, с некоторых пор прикрывающий перед начальством, видя, что меня накрывает ломка после нескольких часов без никотина, за это я ему по гроб жизни благодарен. Да даже если и будут разыскивать, телефон начнёт разрываться стандартным рингтоном, никотиновая палочка, не до конца дотлевшая, потушится о каменную кладку, а я вернусь к рутине, пропуская мимо ушей крики босса о своей бездарности и тупости.
Знаю уже, проходил. А можно не повторять по сорок раз то, что выжжено на подкорке? Или это доставляет какое-то определённое удовольствие, в котором я ничего не смыслю? Как вообще подобное работает?
Но я не учёл одного: в один момент моя жизнь перевернётся ещё сильнее, подобно сто восемьдесят в час по встречной полосе с неисправными тормозами, и до столкновения меньше трёх секунд. Одно немыслимое событие, одна ошибка, даже не моя собственная, и вот тебя выдёргивают из кровати в законный выходной и заставляют срочно явиться на работу на какую-то срочную проверку без каких-то объяснений, зато в духе начальства — вкинуть угрозу урезать зарплату или отдать на растерзание своим головорезам, а те знают, как выбивать дурь из человека и не прочь сами накачать кого-то дурью и пустить по кругу. К сожалению, угрозы не пустые, да и что толку, приду я или нет — всё повторится, не сразу, так на следующий день.
Не думал я, в обшарпанном помещении, с направленным между глаз дулом пистолета, встретить своё спасение — кошмар преступного мира, сущего Дьявола, чьи руки в крови по локоть сомкнулись на моём горле и перекрыли кислород, едва оказался в злосчастном кабинете. Точнее, того, что от него осталось: трупы головорезов, причём всех, кто насиловал, валялись на полу, растекаясь по паркету багровыми лужами, в которых только и оставалось, что утопать ногами и стараться удержать равновесие, и при этом не смотреть на покорно свесившего голову босса, стоявшего на коленях, к чьему виску приложено дуло пистолета. Хрипы жалкие, смотреть было противно и мерзко, я чувствовал, несмотря на своё незавидное положение и возможную кончину, злорадство и немую благодарность.
«Знай теперь, каково молить о пощаде, пригибаясь перед по-настоящему всесильными, старый ты хер».
Я помню этот скулёж бывшего босса также чётко, как оскалившееся лицо молодого мужчины, в полумраке казавшееся ещё более опасным, хищным, однако утончённым. Всё в этих движениях — лёгких, но уверенных — так и кричало о том, что своего он не упустит и никакие мольбы не помогут смягчить недовольство. Кажется, дело было в махинациях с наркотиками, проворачиваемых за спиной у начальства моего начальства довольно ловко, раз многие оказались не в курсе ситуации, однако кто-то просёк и решил сдать нерадивого Гана тому, кому невыгодно, чтобы таким ремеслом промышляли на территории Тирапаньякун — преступного клана, державшего в страхе не только Бангкок. Слава всегда впереди человека, и ничего удивительного в ажиотаже вокруг одного из наследников не было: многим известно, каков Вегас в гневе, и что лучше не перечить, а следовать чётким инструкциям, а то пуля в виске окажется цветочками.
— П-пожалуйста, господин Вегас, это всего лишь недоразумение. Не я первый, не я последний, это же бизнес, вам ли не знать все аспекты, — Ган пытался юлить, голос слащавый, приторный, заставивший меня скривиться как от зубной боли и поёжиться, стоило мафиози посмотреть на меня слишком внимательно, с капелькой заинтересованности, что ли. И от этого, странно, стало легче дышать, когда хватка на шее ослабла, а длинные пальцы с мягкостью скользнули выше по загривку в хозяйском жесте.
— У тебя всё недоразумение, и каждый раз я слышу одно и то же. Кто же подставил тебя на этот раз, а? Порш, который понятия не имел ни о чём и просто делал свою работу. Или, — пальцы сжались чуть крепче, и я зашипел, — Пит, которого ты пускал по кругу с такими же отбросами, как и ты, как последнюю блядь, посчитав правильным платить за молчание правопорядку? Вот только Закон и Порядок здесь — я. Не тем подсасывал, чтобы откупиться. Забыл, что я делаю в таких ситуациях? Значит, помнишь. Ok, i know.
Будда, этот голос — стальной, пробирающий до костей и дрожи, — убийство мозговых клеток и хождение по нервным слуховым окончаниям. Вегас — это дикий, необузданный хищник, готовый разорвать глотку любому, кто покусится на его территорию. Я сразу это понял и был готов ко всему, даже собственной смерти — ею пропитанный воздух душил, сжимая горло холодными пальцами, заставляя прикрыть глаза и отсчитывать минуты, нет — секунды, до…
До громкого, оглушающего выстрела, сопровождаемого слабым болезненным вскриком и звуком падающего навзничь тела, из которого, казалось, решили сделать решето: пулевые отверстия между третьим и пятым ребром, медленно растекающаяся бордовая лужа по остывающему трупу — никто не спас бы даже при крошечной возможности: слишком многое случилось, слишком много боли и страданий принёс Ган своим сотрудникам, ведь никто не кинулся его оплакивать, как и само здание, оказавшееся сожжённым спустя полчаса после случившегося. Никакой зачистки не было. Не было звонков, отданных приказов убрать «мусор», или что там положено говорить в таких случаях, — я не слышал абсолютно ничего, кроме воя сирен подъехавших «Скорых» и пожарных машин, стоя среди столпившихся зевак, ожидавших объяснений произошедшего, кто-то даже подёргал меня за плечо, но пребывая в прострации и собственных мыслях, я не был готов отвечать, ощущая медленное освобождение от пут на запястьях и шее.
Нет ничего прекраснее чувства свободы, расправленных крыльев и отсутствия ограничений, когда отпускают на четыре стороны и больше не запирают в тюрьме на пожизненное заключение без возможности выйти по УДО.
Нет ничего лучше радости, возникающей на лице, когда множество тоненьких ниточек из импульсов растекаются по венам и буквально разрывают на кусочки привыкшее быть зажатым тело.
Когда просто можешь дышать полной грудью и не думать о том, какова будет жизнь после окончания Ада. Главное, что она (жизнь) хотя бы есть и будет, а всё остальное неважное, ненужное, болезненное, что можно запечатать в ящике за семью замками и не возвращаться никогда, даже если очень хочется включить мазохиста и прочувствовать былую мерзость.
А Вегас… Вегас — мимолётное виденье, пронзившее одним взглядом нервы и оставившее меня без работы на определённый (или нет) срок.
Куда дальше? Хороший вопрос, им задаваться равносильно опусканию в кипяток: также обжигающе горячо и болезненно — флэшбеками в голове и ничем хорошим. Меня будет ждать собственный серый угол, пачка сигарет и одинокие вечера в обнимку с бутылкой дешёвого пива. Жить можно, человек ко всему привыкает — к боли особенно.
Но точно не к неожиданному появлению за спиной Вегаса, чья походка под стать хищному зверю — неслышная, заставившая резко обернуться и столкнуться почти нос к носу: не рассчитывал оказаться в такой ситуации, несколько смутившись от его взгляда. Снова внимательного, цепкого, считывающего каждый мой жест. Его, видимо, забавляла склонённая в почтении голова, алеющие щёки и трясущиеся пальцы, комкающие край растянутой футболки. Ну конечно, куда уж мне до него — совершенства во всём своём великолепии, сильного мира сего и так далее по списку всего приписываемого мафиози…
Пожалуй, оставлю в секрете наш первый и, как оказалось, не последний разговор, позволю себе такую вольность, однако скажу, что тогда сама Судьба решила снизойти до меня и преподнесла ценный подарок.
Правда, оно того стоило.
Стоило после множества потерь обрести что-то по-настоящему важное — близкого человека, ставшего единственным, кого пустило моё сердце, посчитав это правильным, а душа — перестала кричать в звенящую пустоту комнаты, теперь наполненную улыбками и разговорами обо всём и ни о чём, пусть на это понадобилось достаточно много времени.
С Вегасом можно говорить часами, прокачивая навыки английского языка, которым он владел в совершенстве и использовал нередко заместо родного тайского — одна из особенностей мафиози, не считавшаяся чем-то странным для меня; можно смотреть на звёзды, сидя на балконе и уже не в полном одиночестве раскуривая привычные сигареты, кутаясь в кожаную куртку, пропахшую Вегасом — табаком, порохом и чем-то мятным, дурманящим послевкусием отдающихся на уровне инстинктов: погружаться глубже, хотеть большего, чем сейчас, и просто
быть.
Зарываться носом не в любезно предоставленную одежду — в основание шеи, точку с наивысшей концентрацией запаха, касаться каждой родинки, каждого шрама, коими усыпано прекрасное тело, и целовать до тех пор, пока не онемеют губы в порывах выразить то, что на самом деле чувствую: благодарную, щемящую грудную клетку нежность — за свободу, за подаренные крылья, за позволение присутствовать в жизни Вегаса, становясь свидетелем не только жестокости в отношении конкурентов и неугодных, но и улыбок, вспыхивающих на лице, когда мы вместе, в то время как при подчинённых мужчина не позволял себе такую роскошь.
Улыбки, предназначенные лишь мне и никому больше, грели и греют душу, даруя подкашивающиеся ноги и желание просто находиться рядом, не думать о той колоссальной разнице социальных статусов и материальном положении, в этом пропасть между нами целая, однако мне в какой-то момент стало плевать.
Особенно на предсказуемые пересуды тех, кто в курсе происходящего, для кого священный долг лишний раз напомнить Вегасу, что Пит Понгсакорн Сэнгтам с ним только из-за денег, а не от больших цветущих бутонов чувств в грудной клетке.
Мы не признавались друг другу в любви и не следовали пути героев из бульварных романов, считающих своим долгом оповещать каждого встречного на пути о своих отношениях, — просто плыли по течению, кутались в кокон из забытого тепла, вдыхая едкий дым, старались в дали от любопытных глаз исцелить травмы, нанесённые людьми и обстоятельствами, что были сильнее нас самих.
Не клялись на мизинцах, скрепляя кровью обещание быть рядом до конца дней своих. Зачем, если выжжено на подкорке мозга и вдавлено в сердца, бьющиеся в унисон, потому что чувства есть, а всё остальное может подождать и не стучаться в двери, где никому нет дела до этого.
Потому что в кои-то веки можно побыть счастливым, не оглядываясь в болезненное прошлое, не зацикливаться только на плохом, ведь как знать — может, даже самый опасный человек страны станет надёжной опорой и примет со всеми страхами, решая все вопросы не столько парой звонков и суммой с несколькими нулями на конце, сколько разговорами через рот и простым «I feel like a person next to you».
И с этими чувствами я готов прожить всю чёртову жизнь.
От нуля до бесконечности.
