Трактир в лесу

Эту историю мне когда-то рассказал добрый товарищ, который, к моему горю, за свою жизнь слишком пристрастился к выпивке и потому рано сгинул. Был он швабским плотовщиком, из тех, что сплавляют лес по Нагольду до Неккара, а потом по Рейну до самой Голландии, где он идёт на нужды ост-индийских верфей. Жила некогда в Роттердаме девушка, хозяйка швейной лавки. Звали её фройляйн Анна, и слыла она самой искусной мастерицей от Лимбурга до Эльзаса. В лавке с раннего утра и до самой ночи не было проходу от покупателей — кому тканей присмотреть, кому вышивку на платье, а кому и шитый камзол. Но хаживал к ней и один человек не за тканями и не за новой одёжкой. Звали его Петер-Карманник. Как оно ни странно, фройляйн Анна, пусть и знала, что Петер — вор, не гнала его прочь. Да и тот в её лавке вёл себя как подобает честному человеку. Никому не было известно, откуда они знакомы, но год за годом каждые пару дней вор наведывался к мастерице голодный, измотанный, а то и побитый. Она же бережно латала его куртку и слушала рассказы о том, как тот часами барахтался в толпе то на ярмарке, то в порту, то возле Святого Лоуренса в надежде стянуть у рассеянного прохожего кошелёк или безделушку. Нет, фройляйн Анна, конечно, презирала воровство, но, если и она отвернется от Петера, что с ним станется? Грустно качая головой, девушка доставала гостю припрятанный для него кусок флаая или свёрток с печеньем. Всё-таки, говорила она себе, в душе Петера есть свет, просто свет этот запуганный и блеклый, и если что его и излечит, то только терпение и добродетель. Бывало так, что и Анна делилась с Петером тем, что тревожило её сердце. Девушка была влюблена в одного моряка, капитана ост-индского флота, а тот, мало что вечно пропадал по долгу службы на другом конце света, был ещё и по природе своей человеком замкнутым и немногословным. Анне порой казалось, что капитан отвечает ей взаимностью, а порой что он всего лишь добр к ней и учтив, как надлежит благородному мужу. Петер-Карманник слушал, ёрзал на стуле, жевал пирог — слова Анны о возлюбленном пробуждали в сердце вора странную, незнакомую прежде тяжесть. Однажды, когда корабль капитана прибыл снова в родную гавань, фройляйн Анна решилась подарить капитану платок — ночи напролёт по персидскому шелку, крашенному тёмным кампешем, вышивала она серебряные волны. Петер в те дни к ней зачастил: ему нравилось наблюдать, как изо дня в день по синей ткани разрастается волшебный узор, и как Анна, вечно недовольная своим мастерством, наконец-то с гордостью расправляет свою вышивку на коленях и, кажется, сама любуется своей работой. И вот наконец платок был готов — действительно, прекраснее вышивки ни один купец, ни одна рукодельница, не смогли бы и представить. Фройляйн Анна спрятала его в карман юбки, заперла за собой лавку и направилась в порт. Петер остался ждать. — Он принял подарок, но… — Анна запнулась, Петер вздрогнул, — но он сказал, что недостоен его. Петер буркнул в ответ что-то невнятное и выбежал на улицу. Недостоен! Петер-Карманник был зол как никогда, озлоблен на человека, которого ни разу и в глаза не видел. Как мог он, этот благородный капитан, так скупо ответить на самый драгоценный подарок на земле? Да и как он смел так мучительно долго водить Анну за нос своей проклятой сдержанностью, заставлять несчастную девушку гадать, любит он, не любит? А ведь сам Петер-Карманник её любил. Конечно, на что фройляйн Анне сердце вора! Он не доблестен и не красив, не умен, не богат и богатым не станет. Ни любви её, ни платка Петеру не видать, не заслужил он такой чести! А то, что получить по закону и по справедливости он не мог, оставалось добыть другим путём — как только Роттердам окутала ночная тьма, он проскользнул на корабль, в самую каюту капитана, украл платок и был таков. Настало время, корабль отчалил, а с ним пропал и капитан. Заметив, что платок исчез, несчастный решил, что сам потерял драгоценный подарок, и со стыда не смел больше попадаться девушке на глаза. Дни летели, месяцы, уж вышел год, а фройляйн Анна не получала от любимого ни весточки. Мастерицу поглотило горе — девушка вяла на глазах, работа не спорилась, а её лавка всё пустела. Петер тоже стал заглядывать к ней всё реже. Может, вор и подозревал, что сам причастен к исчезновению капитана, может и нет, но совесть его не мучила. Нет, Петер был собой доволен — он часами заглядывался на серебристые волны, вышитые любимой рукой, вспоминал о том, как фройляйн Анна уколола палец и прикрыла пятнышко крови лишним витком на гребне самой высокой волны. Он не расставался с платком ни на миг — чудилось вору, что вместо куска ткани прятал он под рубашкой само сердце девушки. Одержимый, окрылённый своим жалким подобием любви, Петер думал, что наконец-то в жизни своего добился — ведь он уже не вор-карманник, а разбойник с кинжалом за поясом, на нём чужие сапоги и недурной плащ, ему не до пирогов и не до девичьей жалости. Всё-таки, может со скуки или по старой привычке, ноги завели Петера на улицу той самой швейной лавки, и, недолго думая, он заглянул внутрь. Анна подскочила с кресла — она казалась измученной, уставшей, будто с тех пор, как он её видел в прошлый раз, успела пролететь целая жизнь. «Что ж, друг мой…» — проговорила мастерица дрожащим голосом и пригласила Петера присесть. Разговор у них не клеился — Петер взялся хвастать о том, как неплохо нынче идут у него дела, но, как бы фройляйн Анна ни пыталась скрыть отвращение и страх, его самодовольная ухмылка, надменный взгляд, голос, вроде бы возмужавший, и в то же время пропитанный омерзительным высокомерием, заставили её перебить гостя: — Послушай, Петер, раньше был ты мне младшим братом, пусть и непутёвым. Я видела в тебе свет, маленькую толику добра, надеялась спасти тебя от греха и горя. Ты был мне нужен в моём несчастье и пропал, а теперь заявился совсем другим человеком, которого я не знаю и знать не хочу. Иди тогда уж куда шёл и живи как знаешь. Настал в Роттердаме черёд праздника. Было холодно, снег, вдоль улиц развесили пёстрые ленты и фонари из цветного стекла. Всюду слышался смех, играла музыка, Анна воспрянула духом и уже шила не покладая рук карнавальные костюмы для горожан. Петер тоже был рад — во всеобщем веселье люди становились неосторожны, и в подворотнях ему то и дело попадалась лёгкая добыча. К тому же, он успел завести знакомства с себе подобными и теперь редко отправлялся на дело сам. В ту ночь, пока на главной площади горожане танцевали в маскарадных платьях, Петер и его друзья-разбойники устроили засаду в темной части набережной, где весёлые звуки скрипок и горнов были еле слышны, а запахи пряного глинтвейна, мяса и сдобы, в которых тонул весь праздничный Роттердам, было и вовсе не уловить. Вот из-за угла показался человек — небольшого роста, худощавый, с маской на лице и в костюме, слишком скромном для карнавального, походившем больше на парадный капитанский мундир. — Зайдём ближе? — шёпотом спросил один из разбойников. — Сбежит ещё… — отозвался второй и достал из-под куртки пистолет. — Дай я! Петер выхватил оружие, прогремел выстрел, человек упал навзничь. Разбойники подбежали к раненому, сорвали с него мундир, срезали с пояса кошелёк, а Петер снял маску. В маскарадном костюме, сшитом под капитанский мундир, в окровавленной мужской рубашке на мостовой лежала без чувств фройляйн Анна. Петер попал ей в плечо. Разбойники бросились прочь, он остался один. Бежать? Выстрел, должно быть, слышали и люди судебного пристава, и, значит, с минуты на минуту Петер мог оказаться пойманным. Но Анна теряла кровь — живая, настоящая Анна теряла кровь. Петер упал на колени, схватил первое, что подвернулась под руку, и зажал ей рану. То был заветный синий платок. От раненой девушки Петера отволок жандарм. Вор получил что заслужил: кандалы, решетку и плаху. Упокоилась ли его душа, не скажет наверняка и священник. Анна же в скором времени излечилась от раны и без труда поняла, как проклятый платок разлучил её с возлюбленным. Разузнав, где он, мастерица навсегда оставила родной город и отправилась вслед за любимым на край света. А капитан, заполучив обратно платок, пусть теперь не синий, а алый от крови, позвал фройляйн Анну в жёны. С тех пор по ту сторону Рейна Анну-мастерицу люди вспоминают добрым словом, а дарить возлюбленным платки с вышивкой принято считать дурным знаком.