август: море и небо

тяжелые шаги металлическим звоном раздавались по всей площади набережной. поржавевшие перила теснились у самого края берега, а свадебные замки на них громко лязгали, ударяясь под порывом ветра о железные прутья. все вокруг словно бы сдавливало, ограничивало движения, не давало идти прямо, пугая своими страшными видами. волны шумно разбивались о каменные плиты старого причала, перебивая своим шипением и без того тихую музыку в наушниках. все вокруг мешало, до жути было неудобным: звуки отовсюду врезались в мысли и разбивали их на сотки кусочков, так и не дав собрать из них цельную картину, мешали сосредоточиться, обдумать все, забирая все внимание себе. вова уже подходит к месту, и в тот же миг перед его взором открывается такая одновременно родная и вместе с тем незнакомая картина: от того родного, что было здесь совсем недавно, не осталось ничего; того, что грело душу все это время, не было. и это единственное, что здесь изменилось. на душе погано. неимоверно. внутри что-то бесконечно мечется, не может найти места, успокоиться. разобраться в себе все никак не получается. а есть ли в чем разбираться? он и сам не понимает отчего ему так плохо. буквально месяц назад вова был готов кричать на весь мир о том, что он самый счастливый человек во всей вселенной, а сейчас что? от его счастья остались лишь теплые воспоминания. неимоверно горячие и обжигающие воспоминания. до боли жгучие, такие, что даже прокручивать их у себя в голове смахивает на самую устрашающую пытку: они плавят его полностью, прожигают бархатную кожу изнутри, расплавляют нахлынувшими слезами фарфоровое лицо, с которого ранее все соленые ручьи трепетно собирались нежными ладонями, а до ушей доносились утешительные слова. воспоминания о тех самых янтарных глазах, что сначала он посчитал своим домом, который так долго искал, а потом они же его и прогнали. он живет своими воспоминаниями, ведь ничто другое не способно заполнить его душу, и хоть те держаться на последнем издыхании, они все еще немного наполняют его, заставляя существовать, надеяться на лучшее. вода шепчет своими искрящими волнами во время прихода к берегу, напоминая о нем: июнь. все только-только начинает зарождаться, солнце нагревает землю и вместе с тем двух парнишек, разогревая в их сердцах настоящее чувство влюбленности. они теплеют, открываются друг другу с новой стороны, нелепо болтают обо всем на свете и радуются в глубине души, что нашли свое собственное лето, которое будет греть даже в самые сильные дожди и суровые зимы. они буквально живут друг другом. эмоции переполняют их обоих: каждый день они пробовали что-то новое, находились вместе постоянно, целовались под палящими лучами летнего солнца, купались и резвились в теплом море, смеялись в мелкий дождь и безвинно бегали по лужицам, встречали рассветы и закаты, — неотвратимое напоминание о великом и прекрасном в каждом дне — любовались ими и друг другом. рассвет напоминал рубиусу о ласковых и спокойных небесных глазах вовы, от них невозможно было отвести взгляда: пушистые облака обволакивают тело и уносят далеко, туда, где всегда хорошо и тихо. закат напоминал вове о добрых и прекрасных темных глазах рубиуса, они излучали тепло, пылали, притягивали. чувства словно обострились, и стало заметным все вокруг: приятный шум воды, тихий шелест листьев под ногами, глухие касания на коже и даже едва видная любовь. их июнь был волшебным. те моменты не сравнятся ни с чем. те поцелуи, та любовь, тот голос. время тогда казалось незабываемым. до сих пор помнится, как рубен наносил свои невесомые поцелуи на бледную кожу губами, как прижимался крепче. июль. долгожданный месяц, сопровождаемый ежедневным колющим ветром и горячим воздухом, пропитанным пламенным солнцем. все становится на свои места, погода успокаивается. они находят место, которое нарекают своим. небольшая древняя набережная, что находится на окраине города среди живописных деревьев и ветхих домов. общий мирок, крутящийся вокруг одной маленькой лавочки, прозрачной водной глади подле и открытого неба. птицы поют им баллады о любви, а сверчки легкие песни о привязанности. они проводили здесь все время вместе, тихо сидели, щебетали что-то на ушко шепотом и беззвучно смеялись, беззаботно по-детски обнимались холодными вечерами, в тщетных попытках согреться. им спокойно друг с другом. июль — поистине лучшее время. все тогда казалось таким красивым, вызывающим восхищение. кто знает, почему он так привязался к тем временам, может потому что с ним был рубен, и обыденные вещи становились для него новыми и неизведанными, он был по-настоящему счастлив, когда просто стоял и любовался ночным городом над мирной рябью воды, по уши влюбленным в него и в рубена. вове больше ничего не надо было, кроме того вида и его любви. он был для вовы искусством. август. сезон ливневых дождей и разрушительных штормов. в какой-то момент все то, что они робко выстраивали долгое время, то, что так сказочно начиналось, терпит крах: вечные ссоры на пустом месте, обиды из-за сущих пустяков, игнорирование проблем и нежелание преодолевать трудности в отношениях. вновь рубен злится на вову, что-то кричит ему неразборчиво, вдруг резко поворачивается и уходит, оставив после себя только оглушающих хлопок входной двери и поскрипывание старых полок в прихожей. вова чувствует пустоту внутри. он искренне надеется, что все происходящее — страшный сон, а утром он проснется от ярких солнечных лучей и увидит рядом его; надеется, что все не взаправду, что это очередная глупая перепалка и скоро все наладится, но он щипает себя до красных отметин на коже, и дело принимает совершенно другие обороты. он уже не думал ни о каком сне, ни о какой бессмысленной ссоре. вова почти истерит от боли и испуга, закрывает лицо руками и, дрожа, прижимается к холодной стене. больше всего на свете он боялся потерять рубена. «в августе я попрощался с тобой, я отчетливо помню этот день. если бы я знал, что то были наши последние объятия, я бы обнимал тебя до хруста костей и не отпускал. и никогда бы не простил себе, что отпустил. ты стал недосягаемой птицей, которая прилетает ко мне лишь во сне. как ты там? выгляни ласково ко мне с угрюмых небес. собственническое небо ни за что не вернёт тебя. смогу ли я не возненавидеть, а принять тебя такую – чужую и далёкую? с тех пор у меня мурашки бегут по коже, когда я слышу об августе, для меня это нелегкий месяц в году, это тяжелые воспоминания, которые я не могу забыть. молчание застывших губ не нарушит ни одна из обещанных клятв.» вова задается вопросом: почему так произошло? пропала искра? но ведь все в этом мире рано или поздно гаснет, ничего не способно гореть вечно, даже солнце: оно, как и все остальные астрофизические объекты, смертно. звезда будет греть человечество еще несколько миллиардов лет, но и это число конечное. не буря чувств, а спокойствие — настоящая любовь. от чего он бежит? ему стало страшно, боязно от того, что он больше не ощущает той наполненности? любовь сравнима с морем: она непостоянна, нескончаема, она находится в вечном течении, не знает пресечений; любовь всегда разная: каждое море неизбежно покрывается льдом, а затем снова начинает цвести. эти процессы продолжаются неизбежно и постоянно, от них никуда не убежишь и никак не скроешься, не перехитришь, но за неминуемым холодом всегда следует тепло, и его дождется тот, кто не боится заледенеть. присутствие кого-либо рядом не всегда приносит лишь положительные эмоции, которые хочется переживать постоянно. каждую эмоцию нужно прочувствовать, будь то хоть отчаянная тоска, хоть безудержный гнев; нужно исследовать их как глубины бескрайнего океана, пытаться достать дна и ощупать его, найти искомые ответы, и сколько бы времени на это не потребовалось, забрасывать все на полпути к желанной цели — самое глупое, что может сделать человек. а все люди любят, любили и будут любить. в средневековье рыцари совершали безумные подвиги ради своих возлюбленных, самоотверженно сражались на смертельных поединках ради одного лишь внимания; были готовы совершать немыслимые поступки, жертвовать собой, воздвигать великие сооружения во имя любви, мгновенной и сильной. ее воспевали писатели всех времен в бессмертной поэзии, она служила вдохновением для великих музыкантов, она была музой для гениальных художников. почему он ушел, не предупредив и ничего не сказав напоследок? вова возвращался к нему домой сотни раз, стучался в закрытые двери и истерически умолял вернуться, умолял хотя бы объяснить почему он так поступил, объяснить мотив его действий, но в ответ получал только поражающую тишину, что разбивала его сердце на миллионы крохотных осколков, словно пытаясь вернуть их к состоянию атомов и слепить новое, еще не испытавшее всей той боли, но не существует такого сердца в физическом проявлении, что не будет скучать по нему, находясь в вовиной грудной клетке, будто посредством фантомной боли. больше ничего не радует, кажется, все чувства радости и счастья вмиг покидают его, будто их никогда и не было. он моментально забывает все восторженные ощущения, теряет свой младенческий энтузиазм. жизнь вокруг него кипит полным ходом, но он не успевает за ней; он существует, но не живет сполна, упиваясь интересом к чему-либо, как все вокруг, все это время он лелеет одну мысль, стремится лишь к ней. люди живут и будто бы не видят того, что происходит с вовой. а может лишь ему так кажется; может с ним не происходит ничего сверхъестественного, и подобное в порядке вещей для любого. но земля продолжает делать обороты вокруг своей оси, затем и вокруг солнца; день продолжает сменять ночь, а приливы следуют за отливами; ничего не стоит на месте, и жить дальше необходимо. и он живет. живет все это время, умирая внутри. он не знает зачем продолжает все это представление, но убеждает себя в том, что смертью сделает лишь хуже. ему. вова ощущает себя главным героем моноспектакля: сам придумал себе сюжет в голове, в котором всему есть логическое объяснение всех действий рубиуса, и живет по нему. он надеется, что рубен все еще его любит. любит ведь? и поступил так, чтобы вове было проще? он непременно вернется, только наступит подходящий момент в жизни обоих. они вновь заживут как раньше, так же красочно, словно в сказке, где в конце концов диктор произнесет клишированное: «и жили они долго и счастливо.» парень судорожно проверяет строку уведомлений каждую минуту, за несколько дней это стало его неистребимой привычкой. сердце пропускает удар каждый раз, когда он слышит звук пришедшего только что сообщения, но, к сожалению, неизменно он видит совершенно другие имена, ни капли не похожие на его. он оборвал связи со всеми, ведь никто ему более и не нужен был. никто не давал ему тех высоких чувств. вова сполна понял, что значит, когда говорят, что тебе нужен лишь один единственный человек. и сейчас, спустя какое-то время, сидя на знакомой выцветшей и прогнувшейся под натиском неминуемых долгих лет лавочке с видом на любезные воды, в душе все еще таится обида, вова не понимает причины, но он любит, и поэтому принимает решение рубена, каким бы болезненным оно ни было. в то мгновение, когда он отпускает ситуацию и перестает быть заложником тех негативных эмоций, усмиряет свой внутренний эгоцентризм, внутри тотчас возникает утерянное спокойствие и безвольное умиротворение. этим чувствам не сопутствуют унылое безразличие или презрение. напротив, он признает то, чего понять не способен, и нескончаемо рад этому, словно бы сумел постигнуть новую ступень искренней, совершенной любви. он сможет прожить еще целую вечность без него, грезя только воспоминаниями и иными исходами событий, будет всю жизнь помнить те нежные моменты, что тот смог ему подарить, будучи вечно благодарным рубену за все. сердце всегда будет болеть за ним и скучать за его глазами цвета крепкого кофе, который стало невыносимо пить по утрам. вова усердно пытается навязать себе, что сделал правильный выбор, старается утешить себя сомнительными обещаниями, о том, что поступил храбро. на улице становится прохладнее, усиливается морской соленый ветер, пошатывая хрупкие деревья в округе, что сгибаются с неслышным треском под его напором, тормоша небольшие пожелтевшие листья, жуткий шелест которых слышится бесконечным потоком звуков, дотрагиваясь до тонкой кожи, почему та краснеет от колючего холода. что-то тянет к берегу, и вова неумолимо идет вперед. блики белоснежной луны в мелкой ряби воды притягивают взгляд, словно это не спутник, который человек видит каждую ночь, а бесконечное число маленьких жемчужин, мечтающих выбраться наружу. смотришь в воду и видишь бескрайнее небо. в воду, с которой ассоциировал рубиус вову: бескрайние моря, что манят своей тайной, которую разгадать нельзя, но рубиус жаждал этого и мечтал спрятать этот секрет ото всех людей на земле. для полного изучение всех загадок моря, по правде говоря, необходимы еще десятки лет усердной работы, во многом, это точно такой же неизвестный никому космос. и рубиусу постичь все его сокровенные дела так же не под силу, ведь каждый человек по своей сущности совершенно разносторонний. жизнь вместе состоит из нескончаемых попыток узнать его заново, узнать какой он сегодня, из попыток постичь неизведанные до этого личности, неизвестные чувства, что затаились глубоко внутри, в самой бурлящей пучине души. здесь их главное отличие с морем: отливы у берегов случаются неизменно, с определенной периодичностью, они неутомимы. вова пристальнее вглядывается в мутную водную гладь и видит в ней себя, видит отражение звездного неба. небо, которое когда-то напоминало рубиуса, такое же вечное и многогранное. могущественный небосвод, что своим влиянием способен охватывать абсолютно все на планете, так и рубен проникал во все сферы жизни вовы, жадно обволакивал и затягивал собою все. его темные глаза, цвета самой глубокой ночи, вселяли надежду даже в самую черствую и прогнившую душу, веяли чувством свободы. а луна горит на нем, как блик в счастливых глазах. рубен и вова такие разные и схожие одновременно, — буквально небо и земля, существующие на разных уровнях, имеющие совершенно различные предубеждения и принципы, неподобные друг другу ни в чем — но олицетворенные в гармонии пейзажа, сличенным с картинами айвазовского, которые он посвящал своим возлюбленным стихиям: беспокойному, напряженному морю и мрачному небесному своду, наделяя их тонкими людскими чувствами. подходит ближе, снимая мешающую обувь. ноги только дотрагиваются воды, а тело уже леденеет и одновременно с тем покрывается гусиной кожей, просится обратно. вова игнорирует все переживания, холод обволакивает его тело, по венам неспешно растекается чувство наполненности. или страха? в целом, неважно. главное — хоть что-то. теряется в своих ощущениях, путается в своих эмоциях, словно плутая в колючем терновнике, огромном и пугающем. мозг отключается, все чувства скапливаются в одну точку, он идет вперед, не отдавая себе отчета в своих действиях, не понимая зачем он это творит. пена раскатисто шипит и бьет ледяными плетями о голени. будь рубен сейчас рядом, то непременно оттащил бы вову обратно к берегу, обругал и дал свою пропахшую родным одеколоном кофту, дабы тот согрелся, но сейчас он совершенно один и может лишь идти дальше, в надежде на чудесное спасение. он со страхом для себя обнаруживает, что лунная ночь неприлично пуста и молчалива, когда слышит стремительные удары трепещущего сердца о ребра и свое прерывистое дыхание. хочется крикнуть, чтобы разрушить эту гнетущую тишину, а потом воскликнуть, что он победил и никто не сумел провернуть над ним глупую шутку, но вова молчит, понимая, что доказывать здесь нечего и некому, а сам он постепенно теряет рассудок от преследующего одиночества. вова внимательнее всматривается в горизонт, словно пытается заметить знакомые очертания далеко впереди; скучает, и там, на самом деле, больше ждет, когда явится капитан. шкипер с родными шоколадными глазами и ровным профилем, изгибы которого вова может воссоздать на бумаге с закрытыми глазами. он пришел сюда за тем, чтобы хоть на мгновение вернуться к нему. ощутить тот ностальгический солоноватый запах моря, в мыслях автоматически смешивающийся с его ароматом, ласкающий легкий ветер на своих тонких плечах, что ощущался как те чувственные прикосновения. вова по-детски верит в то, что такие короткие моменты способны вернуть его к рубену, хоть и на нематериальном уровне. — рубен? — медленно выдыхает он в направлении белоснежной луны, будто пытаясь удостовериться в том, что рядом его точно нет. ответа не следует, опустевшее пространство лишь еще сильнее жмет своей зловещей тишью. на душе свобода. сковывающая свобода. он не зависит сейчас ни от кого, он может делать все, что душе угодно, но все тянет его к одному. он может расправить свои громадные белые крылья, улететь отсюда за миллионы верст, туда, где всегда тепло и радостно, уплыть далеко в океан, затонуть на несколько тысяч лье, где время течет без скорости, где минуты идут годами, чтобы никого не видеть более, у него есть неограниченные возможности, но он стоит на этой проклятой набережной по колени в ледяной воде и ждет чуда. в сознании все вокруг вмиг покрывается льдом. вова оказывается под ним. тело за секунду обволакивает мороз. все его движение сковывает, и он не способен двигаться. он пытается собраться, хочет разбить вдребезги злосчастный лед над ним, но не может. он медленно обездвиженно погружается вглубь, но не пытается спастись, не барахтается, не кричит, не дышит, будто смирился. он осознает, что сейчас все происходит лишь где-то на задворках подсознания. он будто бы отвержен миром: таким одиноким он сейчас себя чувствует. вова медленно проникает в свои спутанные мысли, которые он так и не смог привести в порядок; он ныряет с головой в эту жуткую пучину из горького сожаления и страдания, что копились у него все это время. раскаивается перед собой за слабость перед ним, за жалость к самому себе. волны роняют аккуратные брызги на обнаженную кожу. отрешенность от мира вокруг, изоляция от собственных мыслей. чувствуется холод в районе грудной клетки. тысячи нервных окончаний бегут по телу, спотыкаясь, спеша передать все эмоции мозгу. на коже, одна за другой, в геометрической процессии начинают проявляться мурашки, он трясется в ознобе, и с каждым движением тела мурашки лишь накатывают новой волной. показывается кромка, он цепляется за нее, как в последний раз, собрав все силы в кулак. он полностью отпускает все те ужасные чувства, что не давали покоя. он расслабляется, а душа его будто бы возносится к небесам, вместе с ощущением неописуемой легкости. кажется, что где-то далеко, за пределами досягаемости, бушуют грандиозные и устрашающие валы, сверкают кошмарные грозы, и рокочет угрюмый гром, а здесь, на необитаемом островке в центре земли, расходятся серенады сверчков, исполняющих некую мелодию, незнакомую и точно отличающуюся от других: умиротворенную, почти неслышную; с выси достает белый блеск спутника, словно тот хочет поиграться. и на душе до невозможности тихо в совокупности с миром вокруг. он медленно поворачивается в сторону берега и застывает на месте. не верит собственным глазам. сердце уходит в пятки, начиная биться со скоростью света, тело прошибает током, а дыхание схватывает, и вдохнуть еще хоть раз больше не представляется возможным. он бредит? взгляд двух мутных омутов, бегло переливающихся в свете фонарей, сразу бросается вове в глаза: он направлен куда-то мимо, может показаться, что попросту не видит ничего перед собой. смотрит куда-то вдаль, за спину. хочется обернуться, посмотреть, что же там такое? но он обездвиженно стоит в ожидании дальнейшего. слышится смех с берега, перебиваемый шумными порывами ветра. сердце вновь сжимается от чувства дежавю; кажется, словно он слышал этот смех сотни раз. вова не понимает: это он смеется над собой или тот самый человек, кой стоит сейчас на берегу. он делает первый неуверенный шаг, боясь, что стройная фигура — галлюцинация, и она вот-вот растворится в воздухе, когда вова подойдет ближе. по воде пробегают круги, так же как по коже стаи мурашек. «твое никогда от тебя не уйдет, не покинет, не исчезнет» или как там говорят в этих милых постах девчачьих пабликов. вова никогда не был любителем подобного рода фразочек, но сейчас он готов молиться всем богам, чтобы те девочки оказались все-таки правы. — не мерзни, пошли, — от этой мимолетной фразы, произнесенной самым родным голосом, с рычащей хрипотцой и характерным баритоном, хочется сорваться с места и побежать во всю прыть вперед, накинуться и никогда не высвобождать из крепкого хвата. и жизнь его снова приобретает краски, она — не театр одного актера, он не стал сумасшедшим, не лишился здравого рассудка. он был прав, размышляя над тем, что все наладится, когда тому придет свое время. и рубиус знал все это с самого начала. чертов гандерсен.