«Больная любовь» звучит не так уж плохо

Сколько мы знакомы? Год, не больше. Однако я уверена, что знаю тебя всю. Как ты молча гневаешься, когда слушаешь доклад недалёких тупиц, умудрившихся провалить лёгкое задание. Поджимаешь и без того тонкие, аккуратные губы, слегка прищуриваешь заметно потемневшие алые глаза. Они становятся совсем как венозная кровь, что нередко обливает полы катакомб, смешиваясь с костями пленных. Шпионы стыдливо уходят, и только тогда ты позволяешь себе прошептать порцию проклятий. Мне кажется, ты слишком мягка с ними. Как ты, уставшая после долгого похода, придаёшься тяжёлым мыслям, сидя в мягком кресле у камина. Его танцующие тени очерчивают твои скулы, острый подбородок, курносый нос, на коем виднеется небольшой шрам. Верным другом на это время становится бутылка вина, затем виски или коньяк. Кто бы мог подумать, что у нашей всегда собранной, жадной до контроля предводительницы проблемы с алкоголем? Именно поэтому я вмешиваюсь, поднимаю тебя без особого труда, а ты ничего не говоришь, лишь кладёшь голову на плечо в ожидании встречи с мягкой кроватью. Я знаю каждый сантиметр стройного тела, словно вырезанного невероятно умелым мастером из дерева, даже под изящной формой красно-чёрных оттенков. Хотя, тебе бы больше понравилось сравнение с мрамором, правда? Только вот когда мои пальцы дразнят на самых чувствительных точках, заставляя тебя податливо выгибаться навстречу, сравнение с бесстрастным, отстраненным камнем никак в голову не приходит. Ты способна гореть, когда это пламя бесконтрольно пожирает само себя. Но просьба о помощи никогда не звучит. Генерал Эланриа обязана быть холодной, неприступной, иначе противники налетят, словно стервятники, разорвут на части под радостный гогот. Простая истина жизни. Солдаты стали безликими марионетками, что послушно следовали приказам, каждое имя превратилось в бессмысленный набор букв. Кроме моего. Всякий раз выстанывая его в очередной смазанный поцелуй, ты пытаешься меня запомнить. Кончиками пальцев выводишь мышцы, зарываешься в короткие белые волосы, больно оттягивая. В отместку на самом видном месте алеет засос. Не остаёшься в долгу и сжимаешь грудь так, что наверняка останутся синяки. Совместные ночи всегда покрывали следами нас обеих. Оттого не первый раз разум посещает вопрос: как простой воин сумел познать нутро генерала? Быть может, я кого-то напоминаю тебе? Поэтому ты так легко оголила свою прогнившую душу. Она отбивает обоняние кисло-сладким запахом, ведь шрамов внутри куда больше, чем на коже. Их история по-прежнему загадка, но решать её не позволено никому. Безмолвно запускаю руки, что уже давно не по локоть в крови, и провожу по язвам. Они не затягиваются, как во всяких пресловутых романах, просто перестают кровоточить. Ты глотаешь воздух, будто в последний раз наполняешь грудную клетку кислородом, пока я играю на порванных струнах колыбель для разбушевавшихся демонов. И тебе становится обманчиво легче. Поверь, во мне скрываются такие же смертоносные звери. Они нетерпеливо хлещут мурашками по коже перед хорошим сражением, счастливо воют, как только лезвие кинжала вонзается в чужую плоть, а язык слизывает жидкую боль. Перед тобой они готовы стелиться. Однажды я сорвусь с короткого поводка, любезно натянутого тобой. Статус личного телохранителя даёт лишь иллюзию безопасности, которая разбивается вдребезги, стоит тебе покинуть штаб. До сих пор вспоминаю, как впервые подставилась под нож и в палатке лекарей не могла скрыться от твоего взгляда. Да и не старалась, признаться честно. Слишком уж интересно было наблюдать, как хмурятся серебристые брови, и губа кровоточит от особо сильного укуса. Это просто игра, не так ли? Ты не боишься, что раны заберут хорошего воина и охранника, вовсе нет. Ты боишься потерять покорную игрушку, готовую разодрать собственные рёбра и подать горячее сердце, если попросишь. Ни о какой любви речи не идёт. Верность, переросшая в больную привязанность, и удобство в желании скрыться от призраков прошлого, разбуженных ужасами настоящего. Однако, почему-то когда я встаю с кровати и забираю вещи, чтобы уйти к себе в покои, запястье оплетает слабое, почти умоляющее прикосновение. И зачем-то я ломаю устоявшийся шаблон, отвечаю осторожными объятиями, боясь разбить тебя окончательно. Утром ты выставишь меня, как провинившуюся псину, служба продолжится, как ни в чём не бывало, до тех пор, пока фасад непобедимого лидера не даст трещину. Какой-то издевательский цикл получается. Ты ведь тоже им наслаждаешься, Эли?