До самого сердца

Хёнджин — самый везучий человек в мире. Нет, сами посудите: у него прекрасные родители с кучей денег, прекрасная девушка, большой член, любимая специальность, и учится он лучше всех на потоке, исключая старосту Сынмина — но ведь изучать спектр суперспособностей и их корреляцию со способом получения так интересно! Хёнджин даже диплом на эту тему писать собирается, но это потом, а пока — пока он выдает рефераты, курсовые и остальные доклады стопками, чтобы потом всё собрать, обобщить и дополнить, и получить готовый диплом, тоже самый лучший в потоке. Суперспособности — это очень круто, и круто прослеживать закономерности: он устраивает опросы, делает таблицы, составляет диаграммы, графики… Внушение, исцеление, «костыли» — полёт у парализованного, например — типов много, и Хёнджин увлеченно типирует их все. У него суперспособностей нет, хотя таковые есть почти у всех его друзей. Как-то он притягивает к себе особенных — не нарочно, но. По крайней мере, Минхо, его бывший сокомандник по танцам, знакомит его с совершенно особенным Ханом Джисоном, а Чан, друг и наставник — с Чанбином, человеком буквально с суперсилой. Сынмин суперумён, и поэтому с ним бессмысленно состязаться. Его парень, Чонин, вынужден носить тёмные очки, потому что без них в него влюбляются все и забывают о нем, как только он пропадает с поля зрения. Сынмин не забыл, Сынмин никогда ничего не забывал, ну и логично, что всё это закончилось жаркой любовью (и кучей сынминовских проблем, когда Чонин забывает про очки и его опять достают окружающие). Хана ударило молнией, Чонина сбила машина, не заметив на переходе, Чанбин остался дома, когда стальная дверь случайно заперлась, и запаниковал. Чаще всего способ получения способности коррелирует с ее типом, но не всегда. Сокурсник Хёнджина, Хонджун, стреляет из члена лазером и таким образом, пардон, ссыт. Он — единственный, у кого Хёнджин никогда не спрашивал ничего. И не спросит. Ни. За. Что. И не спрашивайте Хёнджина, как он об этом узнал. Хёнджину хотелось бы самому что-то уметь, хотя он и боится получить что-то дурацкое. Но желание всё равно сильнее, поэтому он частенько пробует что-то новое в надежде, что сработает. Он прыгал с парашютом, с тарзанки с моста, нырял (и тонул; потом боялся стать русалкой, но получил только тонзиллит), танцевал на улице перед толпой, пил на вечеринке что нальют, без вопросов, и что вообще только ни делал. Ни-че-го. На очередной вечеринке, куда его притаскивает Ёна, его девушка, и куда-то девается со своими подружками, Хёнджин впервые в жизни сомневается, что везуч. Начинается всё просто: он идёт отлить, открывает дверь в ванную — и там у какого-то высокого, лысого мужика отсасывает его собственная девушка и тот как раз конвульсивно дёргается, кончая ей в рот. Две секунды Хёнджин тупо моргает, а потом закрывает дверь и молча идёт в другой туалет. Он достаточно владеет собой (читай: слишком трезв), чтобы устраивать пьяные разборки, тем более что мужик как-то великоват, тем более что мужик не факт даже, что знал, что Ёна вообще-то типа как встречается с кем-то. Просто обидно, вот и всё. Что ей не так? Трахался плохо? Кончал плохо? Выглядел неправильно? Что? Хёнджину так обидно, так неприятно, так больно даже, что он не обращает внимания ни на что и дверью в следующий туалет хлопает так, что та чуть ли не ломается. Наконец-то расстёгивает ширинку — и вот тут это случается. Везение кончается именно в этот день, кончается страшным, ужасным, невозможным образом. Ни одному человеку (мужчине) Хёнджин бы такого не пожелал. Член в его руке теперь умещается с лёгкостью, не свисает из не смыкающегося в обхват кулака более чем половиной длины, не краснеет гордо, а скрывается в ладони весь. Весь. Пиздец. Ебаный пиздец, думает Хёнджин и панически ссыт, раз уж достал, вздыхает от облегчения, привычно вытирает головку туалетной бумагой и паникует страшно. Жутко. Не знает, что делать — но заправляет член, застёгивает теперь подозрительно свободные между ног штаны и спускает воду в унитазе. Ещё и ванилью пахнет. Даже воняет. Грёбаный освежитель. Фу. Когда Хёнджин выходит за дверь и идёт по этому длинному дому, полному кучи не особо (или совсем не) трезвых людей, то он даже не знает, куда идёт — в никуда, игнорирует их всех, потому что не знает, что делать. Нет, ладно, он хотя бы совершенно точно понимает, что это такое — это суперспособность, но почему именно такая? Зачем? Как? И, если вспомнить схемы корреляции, то теперь он получит то, чего ему не хватало, чтобы привлечь кого-то (Ёну?)? То есть, блядь, ему что, не хватало маленького хуя, что ли?! Хёнджин в шоке. Хёнджин официально решает: к черту этих баб. Что бы ни дала ему там природа с этой способностью — плевать. Вот просто плевать. Он сюда приехал отдыхать и пить — вот и отдохнёт. И напьется. Потому что Хёнджин — охуенен. И плевать, какой у него член. На него в туалете освежителем, по ходу, брызнуло, то ли на спину, то ли на волосы, потому что всё ещё воняет этой ванилью. Он идёт на кухню, и все остальные как будто тоже чувствуют, провожают его взглядами. Не отводят их буквально. Наливая себе из кувшина какое-то синее пойло, от которого явственно пасёт химическим яблочком, Хёнджин не оглядывается по сторонам, но приключения находят его сами. — О, Джинни! — орёт ему Чонин с дальнего конца комнаты, мимо которой Хёнджин проходит со стаканом (первый он выпивает прямо там). — Вали сюда, мы тут как раз по твоей теме базарим! Лексикон Чонина несколько неожиданный, но тому нравится развлекаться — именно поэтому тот периодически приспускает очки и пялится по сторонам. Видел бы Сынмин… Сынмин, оказывается, видит и ржет, потому что полулежит рядом, и его за Чонином сходу просто не видно. Они все посдвигали мебель в разные стороны, расселись кругом и между ними лежит бутылочка. Хёнджин по виде ее останавливается, только занеся ногу. — Это чё?.. — уточняет он и икает. — Я не про целоваться изучаю! — Это «правда или действие», — обижается кто-то. — Но про способности! Не про способности спрашивать нельзя! — А, то есть вы соревнуетесь в умении привязать левый вопрос к теме секса, — хмыкает Хёнджин и дошагивает, падает рядом с Чонином, невольно заражаясь его формулировками. — Я в деле, чо. Кто крутит? — Я, — отзывается Сынмин. Лениво пинает бутылку, и та останавливается горлышком в какого-то высокого блондинчика, смутно напоминающего вампира. — Шину-хён, тебе твоя способность потрахаться когда-нибудь помогала? — Да, — приосанивается тот. — Когда мы трахались с Хви в библиотеке и нас почти спалили, я стал невидимым, а Хви просто застегнулся и всё, его просто странным посчитали, что у него встаёт на книжки. Сынмин кривится, все остальные ржут, Шину крутит бутылку и попадает на синеволосого пацана в веснушках, которых, кажется, впритык совершеннолетний. Но Хёнджин, в принципе, кроме Сынмина с Чонином, здесь никого не знает, так что ему плевать. Он отворачивается и морщится: опять ваниль. Нет бы травкой так воняло, он бы хоть понял!.. Как будто он сам и пахнет, блин. На фоне этот Шину спрашивает: — Ликс, как ты применяешь свою суперспособность вне секса? Хёнджин настораживает уши, потому что вопрос вообще неожиданный, от обратного. Кому такое вообще может быть интересно, кроме этого странного Шину, одетого в леопардовую майку и обтягивающие лосины? Видимо, всем. Все замолкают и с нетерпением ждут ответа. — Э-э-э… — теряется этот Ликс и неуверенно спрашивает своим густым тоном: — Никак? Как вообще можно использовать умение определять, где простата, вне секса, и трахать четко в неё? Про профессию уролога даже не говорите, я не определяю ее состояние! Хёнджин увлеченно открывает рот. Какая интересная способность! С такой он ещё не сталкивался. У многих вообще что-то банальное, про внешность там или дополнительные умения — летать, например, трое умеют, и это только из тех, про кого он точно знает — а знает он далеко не про всех даже в собственном универе! — А как ты определяешь? — с профессиональным интересом спрашивает он. — Это как компас какой-то? — Ага, компас, — принимается истерически кудахтать этот Ликс. — Да, член сейчас как пропеллер вертолета крутится, по очереди на все простаты показывает, а ну выстройтесь в одну сторону, чтобы мне удобнее было! Несколько секунд царит тишина. Все сидящие замолкают и неловко, но очень откровенно смотрят ему в пах. Хёнджин тоже — и ничего там не вертится. Он даже почти расстроен (и уже дышать не может этой ванилью. Шея начинает чесаться — аллергия, что ли? Только ее и не хватает, блин). — На самом деле она подсвечивается, — начинает объяснять этот Ликс. Слышен чей-то разочарованный вздох, и все хором отводят глаза. — Я смотрю, прищурившись, и вижу… Э-э-э… Как тебя зовут… хён? — А сколько тебе лет? — первым делом рефлекторно уточняет Хёнджин. — Хёнджин. Мне двадцать три. — Тогда «хён», — светлея, кивает этот Ликс. Хёнджин-хён, можно тебя на минуту? — Иди! — тут же принимается подталкивать его в спину вредный Чонин. — И помойся, блин, на хрена ты такие духи дурацкие купил? — Духи?.. — непонимающе переспрашивает Хёнджин, поднимаясь. — Ваниль, — машет перед носом в отвращении Чонин. — Классные духи! — возражает тот блондин в леопарде, Хёнджин уже забыл, как его зовут, и смотрит на Хёнджина почти влюблённо. — Парень, а ты свободен? — Он занят! — рявкает Ликс, хватает откровенно тормозящего Хёнджина за руку и тянет за собой в сторону кухни. — Я с ним поговорить хотел, отъебись! Заодно Хёнджин решает, что налить себе ещё бухла — это удачная идея, потому что предыдущий, почти пустой стакан, он забывает в гостиной. — У тебя грудь светится, — говорит ему в спину Ликс, как только Хёнджин подносит новую порцию пойла ко рту. Естественно, Хёнджин закашливается, обливается почти весь и тихо матерится себе под нос. С грохотом ставит стакан на стол и разворачивается: — В смысле «светится»? — А я откуда знаю? — защищается тот. — Может, у тебя не так что-то с сердцем? — Всё у меня нормально с сердцем! — рявкает Хёнджин и яростно чешет шею ногтями — так, как будто ее огромный комар тяпнул. Под пальцами становится влажно, и он испуганно отрывает руку — до крови расчесал, что ли?.. Но нет, рука чистая, но всё равно как будто мокрая. Хёнджин автоматически подносит пальцы к носу — ванилью несёт так, что он задыхается. — Какого хрена? — риторически спрашивает он в пустоту, но Ликс принимает это на свой счёт, ловит его руку и зачем-то тоже нюхает пальцы. Здесь везение Хёнджина кончается в третий раз. — Как ты сладко пахнешь, — мурлычет Ликс. — Так бы и съел. Он на голову Хёнджина ниже, в плечах уже, но выглядит почему-то гораздо увереннее, да и чувствуется так же. Хёнджин несмело пятится, а Ликс сначала пристально смотрит ему на грудь и облизывается, а потом мотает головой и, кажется, приходит в себя. — Как ты это делаешь? — хмурится он. — Я себя с трудом контролирую, так и хочется наброситься. — Да что именно? — раздражённо выплёвывает Хёнджин и снова скребёт шею, вновь распространяя ваниль на всю кухню. Глаза Ликса медленно стекленеют и сползают с лица Хёнджина ему на грудь. — Любишь минеты? — играет бровями тот. — Что? — поражается Хёнджин. — Нет! — Детка, ты просто не в его вкусе, — слышат они оба, и мелкого Ликса с лёгкостью сдвигает в сторону тот блондинчик в леопарде. — Ему нужен настоящий мужчина, настоящий альфа-самец!.. — Это ты, что ли? — безмерно удивляется сбоку Ликс. Хёнджин удивляется тоже, особенно когда блондинчик тянет к нему руки и пытается ухватить за шею, как раз за то место, которое чешется больше всего. Он пытается отмахнуться, но не выходит, тот начинает трогать ещё и за грудь, как будто она у Хёнджина вообще есть. Зато это без проблем получается у Ликса, несмотря на разницу в габаритах. Он тыкает в плечо блондинчика, дожидается, когда тот повернется, и с ловкостью заряжает ему прямо в табло с левой. То ли удачно бьёт, то ли тоже суперспособность какая-то, но блондинчик пошатывается и почти падает. Туман в его глазах, про наличие которого Хёнджин понимает только тогда, когда тот исчезает, собственно, исчезает, блондинчик мотает головой и смотрит на них двоих как на идиотов. — Какого хрена?.. — спрашивает он, опирается о столешницу, трёт лицо и, развернувшись, уходит прочь с кухни, игнорируя ошеломленно подбирающего слова Хёнджина. Ликс воинственно трёт кулак и оценивающе смотрит на Хёнджина: — Он тебе ничего не успел сделать?.. Вновь щупая шею — опять он течет ванилью — Хёнджин в сомнении качает головой: — Вроде нет, но… Что это было? Принюхиваясь, Ликс сначала облизывается, а потом зажимает себе нос: — Чем ты намазался? Феромоны какие-то? Я нюхаю, и у меня сразу встаёт, вот прямо без промежуточных этапов в виде работы мозга! — Да ничем! — возмущается в ответ Хёнджин. — Я вообще понятия не имею, что со мной сегодня происходит и как дальше жить! Он снова вспоминает про член и шевелит задницей — и нет, по ощущениям между ног ещё слишком пусто. Ужасно. Как жить дальше-то? — А как жить? — недоумевающе лупает в его сторону глазами Ликс. — Ну пахнешь ты как кондитерская булочка, ну и подумаешь, что такое? Я сладкое люблю, например, прикольно. — Ты б, блин, знал, — начинает злиться Хёнджин, но не на него, а скорее на жизнь, — ты б знал, что у меня ещё случилось, не говорил бы! — А что случилось? — с интересом спрашивает тот. Хёнджин смотрит на него мгновение, а потом решается: — Ща, — обещает он. — Только выпью. — Тебе не много будет? — встревоженно уточняет Ликс, но, увидев выражение лица, тут же вскидывает руки: — Не-не-не, я просто так спросил! Ты ещё очень трезвый человек! Хёнджин наливает себе синего, прямо под цвет волос этого Ликса, пойла и выхлебывает вот прям залпом. Ему сейчас надо, честно. Очень надо. Пойло оказывается куда крепче, чем предыдущее, как будто кто-то за время, что Хёнджин тусил в гостиной, долил туда соджу или чего-то ещё покрепче, поэтому он тут же затыкается и с открытым ртом и выступившими на глазах слезами пытается продышаться от обилия ощущений. — Воды? — с иронией предлагает Ликс, но Хёнджин молча машет головой, потому что не, это только хуже сделает. — Ладно, — говорит он больше, чем через минуту, когда наконец ощущает в себе способность снова произносить слова, а не беспомощно хрипеть. — Пошли. — Куда? — В ванную, — вздыхает Хёнджин. — В ванную. *** Ликс смотрит на него с огромным любопытством. Хёнджин запирает за ними дверь и прислоняется спиной к двери. Когда он тянется к ширинке и принимается расстёгивать узкие (уже между ног не особо) кожаные штаны, то молится про себя, чтобы Ликс не подумал чего не того. Но тот молчит и просто ждёт. Оправдывая ожидания, Хёнджин вываливает на ладонь член и уже самую каплю заплетающимся языком возмущается: — Это вот что? — Э-э-э… Хёнджин-младший? — растерянно предлагает Ликс. — Это член! — раздражённо трясет им Хёнджин. — И с утра он был в два раза толще и длиннее — в три. В четыре! — В каком смысле?.. — В прямом! — начинает злиться Хёнджин, вдыхает воздух, смешанный с ванилью, слишком глубоко и непроизвольно чихает. — Блин! Ликс вдыхает тоже и сладко чмокает губами. — Милый член, — признаётся он. — Тебе идёт. — Да как может идти маленький член?! — исторгает Хёнджин крик души. — Но это ещё не всё! Мне девушка изменяет! Выражение лица Ликса меняется с игривого на нервное, он сглатывает: — Ты не гей, что ли?! Теперь начинает тупить Хёнджин, пытаясь понять, при чем здесь это и грустно потрясает членом, пытаясь привлечь к нему внимание снова. Но Ликс упрямо не смотрит, не сочувствует и опечаливается: — Джисус, а я-то хорош, размечтался, пахнет вкусно, красивый… Ну почему всегда вот так?.. Спустя несколько секунд Хёнджин втупляет в услышанное, поднимает на Ликса глаза и задаёт самый идиотский вопрос из всех возможных в этой ситуации: — Стой, а что, маленький член тебя не смущает, что ли?.. — Да нет, я актив, да и минет делать удобно… — отмахивается Ликс и продолжает явственно страдать. — Но вообще я би, — справедливости ради замечает Хёнджин и замолкает, осознав, как это прозвучало. Ликс пораженно смотрит на него, Хёнджин не менее пораженно рассматривает его самого. Ликс красивый: волосы, веснушки, точёные черты лица, будто у куклы, очень узкая талия, пропорциональная мужская, не андрогинная фигура — и, несмотря на то, что он на голову ниже, не пасует и не сдаётся. Хёнджин такое в людях уважает — когда те не обращают внимания на предрассудки. А ещё Хёнджин уважает, когда люди уважают в ответ его мнение, и то, что Ликс не продолжил приставать, когда подумал, что Хёнджин строго гетеро, ему очень даже нравится. В голову — спьяну, наверное, — закрадывается шальная мысль, и Хёнджин, не сводя с Ликса провокационного взгляда и не менее провокационно воняя ванилькой, тут же ее воспроизводит: — А давай потрахаемся, а? Ну, чтобы этой твари обидно было! — он снова трясет членом, и Ликс явственно зависает, потому что, кажется, думает, что тварью Хёнджин называет не свою девушку (по-любому бывшую, даже если это ещё не обсуждалось), а именно что член. — А как это связано? — осторожно уточняет тот, но воздух нюхает и идеей, кажется, проникается, но пока ещё не до конца — вслух не соглашается. Хёнджин упрямо начинает пахнуть сильнее, потому что, кажется, разобрался, как это работает. Он хочет трахаться — он пахнет, всё логично. Член ещё и чувствительный, и уже в руке — считай, ручка регулировки запаха. Почти как рычаг переключения передач, только стоит и сочится предэякулятом. И трогать приятно. Почему-то даже приятнее, чем большой. — Она мне изменила, — поясняет Хёнджин. — И из-за нее у меня член уменьшился. Значит, я обязан ей отомстить теперь так, чтобы у нее тоже что-нибудь уменьшилось! Или нет, в её случае — увеличилось! Пусть она вес мгновенно наберёт, вот! — И для этого нам надо заняться сексом? — иронично за него заканчивает Ликс, и Хёнджин воодушевлённо кивает. В его пьяной логике есть огромная куча пробелов и нестыковок, но он красивый, пахнет ванилькой и уже достал член — и именно это, кажется, перевешивает, потому что логика где-то там, а ванилька Хёнджин — вот он, туточки, наготове, уже тащит с себя штаны, не отходя от двери, чтобы Ликс точно никуда уже не делся. — Ты уверен? — торопливо спрашивает тот и тоже тянется к своим штанам. Хёнджин мысленно ликует: уговорил, соблазнил — и вообще что угодно, но ему обломится, ему будет хорошо, приятно с этим маленьким членом, и пошла эта Ёна… нахуй, вот! И на хуй. Чей угодно, но не Хёнджина. Он решил, всё. — Как никогда, — заверяет он Ликса и довольно ухмыляется, окончательно сбрасывает штаны и переступает через них. Медленно, пританцовывая, расстёгивает рубашку, и Ликс аж зависает, глядя на него в этот момент. — Ты такой красивый… — бормочет тот, явно сам не замечая, что говорит это вслух. — Да? — довольно выгибается под его взглядом Хёнджин и медленно стягивает рукава рубашки вниз по рукам. — Ты тоже, Ликс-а. Ты тоже. Подойдёшь? Ликс мгновение колеблется, но Хёнджин снова выпускает волну запаха — с каждым разом у него получается всё лучше и лучше, — и тот шагает навстречу. В этот момент везение покидает Хёнджина в очередной уже, он сбился, какой по счету раз. Он только-только смотрит было на узкие и сильные бедра Ликса, как снова ощущает нечто странное и тут же тянется рукой к заднице. Задница — кхм, там — у него внезапно мокреет, как будто наступает крайняя степень недержания, и ткань брифов тоже уже неприятно влажная. Уже по классике Хёнджин подносит пальцы к носу, ожидая куда более неприятный запах, но ощущает только концентрированную ваниль, острую, сладкую, нежную. Ликс с жадным любопытством смотрит на его пальцы. — Что ещё? — тут же спрашивает он в явном нетерпении. — Жопа, — отвечает Хёнджин и спохватывается, делает ответ гораздо более информативным: — В смысле задница. В смысле моя. Почему от нее тоже этой ванилью пахнет, и она тоже мокрая?.. — Покажи! — воодушевляется Ликс и наконец-то придвигается вплотную, так, что Хёнджин чувствует терпкий запах его тела и наконец-то сопоставляет в башке с именем и внешностью. — Ты не кореец, что ли?.. — спрашивает он. Ага, Хёнджин, молодец, самая необходимая сейчас информация. — Наполовину, наполовину австралиец, — отвечает Ликс и заглядывает ему за спину, трогает за талию и пытается повернуть. Нос у него активно шевелится, словно у кролика — Ликс нюхает и прямо-таки стремится к его заднице. — Ну же, дай мне глянуть! — Да не лезь ты туда носом! — не выдерживает Хёнджин. — Да пахнет же! — возмущается в ответ Ликс. — Как не лезть-то! Чувствуя, что трезвеет, Хёнджин вновь пытается его оттолкнуть и снимает с резинки трусов неизвестно когда оказавшиеся там пальцы. — Ликс! — просит он. — Ну Ликс же! Мы вообще потрахаться хотели, пока это не случилось! Ликс без спроса запускает пальцы ему между ягодиц, и секунду спустя Хёнджин, панически краснея, смотрит на то, как тот эти пальцы активно облизывает. — Между прочим, так трахаться будет гораздо удобнее, — заявляет он и замолкает, когда его взгляд падает на стоящий мелкий, аккуратный (это Хёнджин сам себя так утешает) член Хёнджина. Налитый кровью, он блестит головкой и прижимается к животу, насколько это при таких размерах вообще возможно. — Можно потрогать? Он такой забавный… — Тебе смешно? — возмущается Хёнджин и плюёт на стеснительность, окончательно снимает трусы, которые и так уже висели, считай, на полужопиях, и отбрасывает в сторону. — Чуть-чуть, — признаёт Ликс, улыбается — неожиданно ласково и без издевательской насмешки, наклоняется и утыкается носом ему буквально в задницу. — Ум-м-м, вот так и стой, понял? Хёнджин от неожиданности почти подскакивает. — Ликс! — вскрикивает он. — Айщ, уберись оттуда! Зачем ты?.. Любые следы неловкости, царившие между ними до этого момента — по крайней мере, по ощущениям Хёнджина — окончательно развеиваются, исчезают вникуда. — Потому что вкусно, — бормочет Ликс и — вот теперь Хёнджин точно подскакивает и пищит — длинно лижет это мокрое. И подтверждает: — Ну да, вкусное. Точно. Отпрыгнув в сторону, Хёнджин разворачивается к нему лицом, чтобы наверняка, и предусмотрительно выставляет ладонь, которая немедленно утыкается в сухую, но достаточно рельефную, чтобы не быть тощей, грудь Ликса. — Хёнджин-хён, — зовёт тот и глубоко вдыхает. Зрачки у него расширены, губы блестят так, что Хёнджину стыдно смотреть. — Что? — отводит он взгляд. — Иди сюда, — зовёт Ликс. Тянет ближе — и Хёнджин ломается наконец, перестаёт протестовать, убирает руку и всем телом прижимается к сильному, уверенному телу Ликса. Сам Хёнджин вообще-то тоже не слабак, однако… Однако когда кто-то другой сильный тоже и можно не стесняться — это, оказывается, приятно. На миг Хёнджин обиженно вспоминает Ёну, но тут же мстительно выкидывает её из головы. Он хочет новый опыт — и его получит. Целоваться с Ликсом не очень удобно, по крайней мере, поначалу — за счёт роста, и Хёнджин на ощупь приседает на край ванны, мысленно благодаря хозяев вечеринки за расточительное буржуйство. Так уже гораздо лучше, можно раздвинуть ноги, подпустить Ликса ближе, вплотную и расслабиться, сосредоточиться на происходящем, а не на боли в неловко согнутой шее. Губы Ликса влажные, на вкус — алкоголь и ваниль, и пробовать… ну, себя, это же точно себя?.. В общем, странно до жути, но Хёнджин забывает об этом слишком быстро, потому что Ликс неожиданно горяч и властен. Именно он ведёт в поцелуе, обжигает и горячит всем собой — этот неожиданный, пылающий энтузиазмом синеволосый Ликс, которого Хёнджин видит сегодня впервые в жизни, но от которого не способен оторваться, с которым изучает заново своё тело, чувствует его руку на члене. Разорвав поцелуй, он запрокидывает голову и тяжело стонет, потому что невозможно это терпеть, слишком становится жарко, слишком приятно. Ещё, кажется, у него открываются новые эрогенные зоны. Когда Ликс скользит губами по шее, собирает ими очередную ваниль, у Хёнджина в буквальном смысле подгибаются ноги, и, если бы не рука, придержавшая за талию, всё могло бы закончиться куда печальнее. Но Ликс силён, и он вжимает их друг в друга, головка прижимается к головке, и Хёнджин переходит на жалкий, бессмысленный и бессодержательный скулеж. Где-то в глубине разума он ощущает себя бревном — так его размазывают прикосновения к шее. А уж когда Ликс легонько кусает там, где он недавно трогал ваниль — всё, Хёнджин теряет себя как человека и находит как податливую, жалобную сучку в течке. Что-то он такое, наверное, выдаёт вслух, потому что Ликс тянет его на себя и помогает развернуться спиной, опереться о ванную, выставив напоказ задницу. Хёнджин уже почти готов снова ощутить на ней язык — но нет, Ликс сдерживается и скользит внутрь всего лишь пальцами. Ощущения неожиданно приятные. У Хёнджина это впервые, но он всё ещё слишком пьян и не боится нового опыта, потому что Ликс крутой, Ликс шевелит пальцами, а другой рукой обхватывает член и сжимает его всем кулаком, оттягивает с силой. Дергая тазом следом, Хёнджин подвывает от боли и восторга — и Ликс перехватывается, возвращает его обратно, ближе к себе. Отверстие (жопное) Хёнджина освобождается, холодит изнутри (ощущения крайне странные), и Ликс пользуется этим, чтобы заменить пальцы на собственный член. Член въезжает внутрь как по маслу, точнее, как по смазке — до Хёнджина только сейчас доходит, что за ванильная хрень выделялась у него из жопы, — и это хорошо. Не восторг, но действительно хорошо, хотя, если верить описанию того же Чонина, могло бы быть и получше. Ликсу, правда, восхитительно без вариантов. Он вжимается до упора и коротко, резко стонет. Толкается раз, второй — и где-то тут Хёнджин начинает ощущать некоторое «хочется ещё» и «мало», причем буквально, так что аккуратно двигается навстречу. Навстречу не помогает. Недостаточно. Недостаточно совсем, абсолютно, как бы Ликс не вбивался в него, как бы ни вжимался в задницу и не прислонялся всем телом к спине. — Ещё, — просит Хёнджин вслух и наконец находит нужное слово: — Глубже! — Ах, глубже? — провокационно переспрашивает Ликс, вжимается вновь и замирает. Хёнджин уже собирается было рявкнуть что-то раздражённо-хамское, потому что ждал от секса несколько большего — но Ликс фиксирует его ладонями за талию и раздражённо рычит, так, что Хёнджин, повинуясь какому-то внутреннему инстинкту, испуганно замирает. Член Ликса, до того ощущавшийся совершенно обычной длины, теперь какой-то странный. Он пульсирует — но Ликс не кончает, нет, наоборот. Хёнджину кажется, будто его член удлиняется и проталкивается глубже, куда-то совершенно внутрь, больно, но почему-то приятно так, как никогда, и разве член должен чувствоваться где-то в желудке? Ликс держит его, не давая шевельнуться, а ощущения ползут внутри, выше, выше, пока не нарастают настолько, что Хёнджин понимает, что плачет от их переизбытка, только тогда, когда слышит собственный голос будто со стороны. Вот чего-то такого он и ждал от секса, ладно. Сумасшедшего, невозможного, не сравнимого ни с каким гетеросексуальным сексом, потому что это как апельсин и стул сравнивать, и Ликс сзади тяжело дышит и тоже неожиданно скулит куда-то ему в спину. Эти странные ощущения поднимаются всё выше и выше, и с каждым сантиметром? Миллиметром? С каждым мгновением, в общем, Хёнджину всё горячее и горячее, сильнее и сильнее, громче и громче так, что невозможно даже дышать, и всё это Ликс, один только Ликс внутри него — всего, целиком!.. Хорошо так, что больно, особенно когда тот достаёт до сердца и замирает там, давит внутри и снаружи, на что-то невозможное, выносит мозг и сознание неземным удовольствием, и Хёнджин готов поклясться, что именно в этом на самом деле заключается Ликсова суперспособность!.. Ему настолько много всего этого, что одно неловкое движение, одно неловкое вздрагивание Ликса — и они взрываются оба, у Хёнджина пульсирует внутри всё, нагревается жарким, жидким золотом, синим Ликсовым теплом, и он умирает на какие-то мгновения — его просто больше нет, он бог и дьявол, всё в его власти, весь мир есть он и он есть весь мир. Приходит Хёнджин в себя уже на полу ванной, на коленях Ликса, весь дрожа — и Ликс дрожит тоже. Внутри ужасно пусто, но всё ещё горячо, и первое, что Хёнджин делает, когда осознает себя и окружающую действительность — это протягивает руку и щупает Ликсов член. Обычной, нормальной длины член. Нет, серьезно, член как член. — Охуеть, — тихо шепчет Хёнджин себе под нос. — Угу, — согласно поддакивает Ликс, прижимается губами к его шее, кусает за то самое ванильное место — уже куда сильнее, чем раньше, — и Хёнджина снова уносит. *** Потом — уже одетый, уже снаружи, но всё ещё у Ликса на коленях — Хёнджин догадывается заглянуть в телефон. Ну так, чисто ради приличия, на время посмотреть. А там его ждёт сообщение в катоке от Ёны. Хёнджину почти уже плевать — но в груди всё равно что-то ёкает; Ликс немедленно гладит его по спине и жмётся ладонью к груди. Хорошо. «Мы больше не можем быть вместе, — пишет та. — Найди себе кого-нибудь более терпеливого, кто сможет добраться до твоего сердца и показать тебе, что такое на самом деле — быть вместе. И трахаться научись, чтоб у тебя твой хрен отвалился, придурок!» Хёнджин икает так испуганно, что Ликс мгновенно тревожится и заглядывает в лицо. Вместо объяснений Хёнджин суёт ему экран под нос и тупо ждёт, пока тот обработает поступившую информацию. Не проходит и десяти секунд, как Ликс начинает хихикать. Сначала сдерживается изо всех сил, но видно, как его кроет, и у Хёнджина при взгляде на него уголки губ тоже сами ползут в разные стороны. Не сдержавшись, он начинает смеяться тоже — над всей ситуацией в целом, — и Ликса наконец тоже сгибает пополам. — Ну, технически пожелание же исполнилось? — спрашивает Хёнджин в конце концов, стирая выступившие от смеха слёзы. — Целиком и полностью, да? — Я знал, что с твоей грудью что-то не так, — согласно кивает Ликс и снова кладёт ему ладонь поверх сердца. Под кожей искрит, в животе порхают бабочки, и Хёнджин подозрительно думает, что под «до сердца», кажется, имелось в виду немного не в том смысле, но Ликс один хрен это сделал. Добрался.