Туманные сумерки

В тот день ему как обычно позвонила Зарина. Сашка не придала этому значения, ведь у той временами случались какие-то проблемы, помочь решить которые мог только Туманов с его обширными связями. Не придала этому значения, а стоило бы. Теперь Сашка сидела на крыльце их дома в Прибрежном и вглядывалась в темноту, ожидая возвращения смысла своей жизни, ее сокровища… Но время давно перевалило за полночь, а телефон предательски молчал. Сашка корила себя за то, что не настояла и не поехала с ним, когда он сорвался в город. За то, что удовлетворилась его небрежно брошенным «Зарина приехала, я ненадолго», лишь бы не видеть эту женщину с ним лишний раз. Когда он не вернулся к вечеру, она занервничала. Тогда она первый раз набрала номер Туманова, но услышав лишь гудки в трубке, начала звонить Зарине. Никто из них не отвечал, сколько бы она не звонила. Когда непроглядная южная ночь опустилась на город, Сашка начала звонить во все больницы и морги, убежденная, что с Тумановым что-то случилось. Возможно, с Зариной Аркадьевной тоже, но это её уже совершенно не волновало. После множества равнодушных ответов о том, что людей с данными приметами не поступало, и одном предложении позвонить в вытрезвитель, Сашка сдалась и почти решилась пойти искать своё сокровище самостоятельно, но боялась разминуться с ним, если он всё же вернётся — Туманов бы наверняка распереживался, не найдя ее дома, а ему нельзя нервничать. И вот она сидела на крыльце, вглядываясь в ночь, а тлеющий огонек сигареты мелькал теплым светом, жадно пожирая фильтр, опасным жаром подбираясь к трясущимся пальцам. Безразличный диспетчер по телефону принял ее заявление о пропаже, даже выдал ей талон с номером, но Сашка не верила, что в их сонном городишке кто-то примется за работу раньше утра. Огонек-таки обжег пальцы, и Сашка, бессильно ругнувшись, разжала руку, выронив тот на горку ему подобных. Окурков набралось действительно много. Кажется, когда она бросала туда взгляд в прошлый раз, их было куда меньше. Ей было душно, несмотря на прохладный майский воздух, и лишь дым сигарет с ментолом позволял ей вдыхать полной грудью. Она щелкнула зажигалкой, опалив очередную сигарету, безжалостно принося её в жертву своей тревоге ради призрачного ощущения спокойствия. Время бездейственного ожидания тянулось, словно едва выступившая смола с абрикосового дерева. Разбивая тишину, раздался пронзительный птичий крик, от которого внутренности Сашки будто сжались, и она затравленно осмотрелась вокруг, вдруг замечая, что на звёзды из-за деревьев наползает едва-едва голубеющее предрассветное небо. Наступающее утро давало робкую надежду на то, что полиция начнет выполнять свою работу и таки найдёт Всеволода Алексеевича… Но ощущение потерянного времени, что скрывала ночь, теперь врывалось, ввинчивалось в изможденный моральными терзаниями разум, порождая страх, дикий, первобытный, о котором тяжело было даже думать… Страх, что его могут найти мёртвым. Он парализовывал даже не тело, а саму суть, саму душу, словно нашептывая вкрадчивым льдом на ухо: «Неважно. Уже всё неважно. Они опоздают. Они уже опоздали. И ты опоздала. Поздно…» Этот голос не замолкал, и даже участившиеся трели беспечных птиц не могли прогнать его. Руки Сашки тряслись настолько, что сделать затяжку было почти невозможно, и она раздраженно смяла сигарету в пальцах, даже не почувствовав, как обожгла пальцы. Голос проговаривал варианты, перебирая все возможные несчастные случаи, в красках расписывая подробности, подкидывая соответсвующие воспоминания из её врачебной практики. Это сводило Сашку с ума. Заставляло с силой зажимать уши руками в надежде на тишину, но против собственных мыслей эти попытки были тщетны. На каждый шорох она поворачивала голову, впиваясь взглядом в деревья, и каждый раз корила себя за глупую надежду на то, что из-за них вдруг появится Туманов. Но время неумолимо шло, обнажая сначала безбрежную синеву неба, а затем и первые солнечные лучи. Где-то неподалёку тревожно завыли собаки. — Сашенька… — раздлось рядом едва слышно. Сашка встрепенулась и мгновенно подскочила на ноги, увидев в тени деревьев Его. Подлетев к нему на плохо гнущихся ногах, она замерла, уставившись в родные черты, не зная, как выразить свои чувства. — Живой, — прошептала она одними губами. Туманов с легкой улыбкой — Сашка смотрела бы на неё вечно — развел руками: — Не совсем. Сашка непонимающе нахмурила брови — какие шутки в такой ситуации? Она ведь волновалась, ночь не спала, обзвонила все больницы, морги и даже подала заявление в полицию! А он шутит. Сашка машинально опустила взгляд, привычно осматривая своё сокровище на предмет повреждений, и застыла: вся его рубашка была в грязно-бурых разводах. — Кровь? — выдохнула Сашка. — Что с вами случилось?! — Это не моя, — спокойно ответил Туманов. Его вроде не шатает. Голос хороший, уверенный, без хрипов — словно астмы и никогда не было. Туманов лишь выглядит слегка бледным и уставшим. Но чья же кровь? Ведь действительно не его. Каких-то травм она не заметила. Да и знала, что он не будет ей врать после всего, что между ними было, что они пережили, но почему он так спокойно говорит об этом? Хотя на самом деле ей важно не это. — Всеволод Алексеевич, вы хоть ели? Он удивленно округлил глаза. — Нет, я… — замешкался он. — Да, пожалуй, можно сказать, что ел. — Тогда пойдёмте в дом, рубашку надо застирать. Он направилась к дому, обещая себе, что обязательно расспросит его обо всём, но потом, когда он будет готов. — Ты иди, Сашенька, а мне ещё нужно тут… Сашка обернулась на его голос, озадаченная его заминкой. — Позвонить. Кое-кому, да. Ты же сама понимаешь, — он развел руками, вновь обращая внимание на испачканную рубашку. — Понимаю, — ответила Тамарина, и мысленно добавила: «Наверное». Она не запомнила, как добралась до двери, как прошла в тёмную кухню и зачем села за стол, уперевшись в него локтями и сжав руки в замок. Лишь осознала себя уже в этой позе, сжавшейся и скрюченной, словно одна из тех креветок, которыми торгуют старушки у пляжа, и пустой, одинокой и безжизненной, словно мёртвая моль. Она твердила себе, что всё закончилось, что уже можно выдохнуть, но что-то всё равно зудело на подкорке сознания, не давало покоя. Что-то было не так. Она это поняла настолько отчетливо, как будто в темной комнате её разума кто-то резко щёлкнул выключателем. Однако теперь, когда мысли были залиты светом уверенности в своих ощущениях, в многообразии цветов и форм было сложно разглядеть то, что именно тревожно мерцало в темноте. На её плечи легли холодные руки и она вздрогнула. — Всеволод Алексеевич? Я не слышала, как вы вошли. Почему-то сейчас не было привычного уюта в его действии. В этот момент неловкие полуобъятия ощущались стальными тисками. Сашка поёжилась. — О чем же ты задумалась, девочка? — О том, что ваши ладони слишком холодны, — она машинально начала перечислять все накопившееся странности, — и тверды. Туманов резко отдернул руки. А Сашка продолжила. — Вы бесшумно ходите и я не слышу вашего дыхания. Она поднялась со стула и развернулась, уставившись в лицо Туманову. Тот сложил руки на груди и глядел в ответ выжидающе сквозь щёлочки чуть прищуренных глаз. Вот! То, что она увидела сразу, но не заметила из-за ослепившего её облегчения. — Вы стали словно немного моложе, лет на десять, и… — она нервно сглотнула. — У вас ярко-красные радужки глаз. Туманов хмыкнул. — И что же это означает, Саша? Его голос зачаровывал неожиданной мягкостью и тягучестью. — Я сошла с ума от беспокойства и вы — плод моего больного воображения? Туманов хрипло рассмеялся. Заострившиеся клыки сверкнули в полумраке комнаты. — Неправильно, девочка, попробуй ещё раз. — Вы… Она запнулась. Казалось, её язык превратился в беспрестанно дрожащий кусок желе. — Скажи это, Саша, скажи громко. Сашка зажмурилась и глубоко вдохнула, решаясь произнести то, чего он ждал от неё. — Вампир. Это слово оглушающим эхом зазвенело в ушах. Подумать только: её сокровище теперь одно из тех тёмных существ из легенд, о которых написано множество книг, как внушающих первобытный ужас, так и романтический трепет — последнее преимущественно у перезрелых кокеток. Тем не менее, в голове у Сашки это никак не укладывалось. Туманов медленно подошел к окну. Сашка против воли проследила за ним взглядом — его движения были грациозны, как никогда прежде. Солнечный луч ласково мазнул по его щеке, и кожа ярко засверкала, искрясь и отбрасывая блики, словно покрытая мириадами крошечных бриллиантов. Туманов застыл абсолютно неподвижно, словно был великолепной статуей из неизвестного камня, не принадлежащего нашему миру. Невозможная красота, будто наполнявшая его изнутри, и потусторонний холод сливались в его совершенном облике. Если раньше его энергетика лишь покоряла, то теперь вовсе сводила с ума, заставляла кровь в венах кипеть. Сашка не могла отвести от него глаз. Ей хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему, убедиться, что он реален, но она не решалась позволить себе это, внезапно перед ним робея. Её самоконтроль таял от одного только её присутствия. — Это кожа монстра, Саша. Такой не бывает у людей. Такой не бывает у живых. — Бросьте, — сказала она мягко. — Киркоров такой же на каждом концерте щеголяет. Туманов хрипло рассмеялся, а затем притянул Сашку к себе, заключив в по-настоящему стальные объятия. Желание как-то язвить тут же покинуло её. Она замерла беспомощным агнцем в объятиях хищника. Его холодные губы замерли над её ухом. — Твое сердце, Сашенька, — произнес он с какой-то новой хрипотцой в голосе, а не привычной астматической, и голосом ниже обычного, — звучит, словно прекрасная мелодия. Словно нежная соловьиная трель, словно свежий горный ручей… Такая поэтичность не была присуща Туманову раньше, Сашка немного насторожилась, но душа её против воли трепетала от его слов. — Манит, чарует… Зовёт меня своим ритмом. Скажи, Сашенька, оно ведь бьётся для меня? У неё перехватило дыхание от прямоты его вопроса. Щёки обожгло румянцем. — Конечно, Всеволод Алексеевич. — Это не ложь, — заметил он с горьким ехидством. — Надо же. — Как вы могли подумать! — тут же взвилась Сашка, но, столкнувшись с его совершенно серьезными глазами, смолкла. Сокровище и раньше не мог поверить в её преданность, в то, что это всё не блажь, и её место — только рядом с ним, что она никуда не денется… Сашка задумчиво посмотрела в окно: небо неумолимо затягивало тучами — погода в Прибрежном всегда была действительно непредсказуемой. Ветер тревожно застучал ветвями вишни в окно, и сердце Сашки повторило этот ритм. Ей легко было догадаться, к чему клонит Туманов — он хочет прервать бой её сердца, испить её жизнь. Но даст ли он что-нибудь взамен? Сашка знала, что он не будет ни в чем убеждать её или что-то обещать. Доверие — вот чего он желает. Безграничное, безоговорочное доверие и решимость. И этого у Сашки было определенно в избытке. — Принести жизнь в жертву личному богу — лучшая смерть из всех возможных. В её картине мира нет никого главнее него, и если он теперь принадлежит миру ночи — то Сашка пойдёт туда за ним. С гордостью. Особенно, если это то, чего он желает. Его сильные пальцы нежно прошлись по её шее, слегка царапая внезапно выросшими когтями. Туманов шумно втянул носом воздух. — Ты прекрасно пахнешь. Сашка смутилась, а Туманов поднес пальцы ко рту и облизал, издав порочный звук наслаждения. Его глаза заволокла горячая пелена желания. Сашка отвела взгляд, не выдержав напряжения, и почувствовала, как её щёки залились жгучим румянцем. — Ты знаешь, что я хочу сделать? Сашка сглотнула. — Да. — И ты не против? Сашка знала, что когда сбываются самые заветные мечты, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит счет, и Сашка готова была оплатить его сполна. Более того, она хотела этого. — Я — за. По её спине пробежала нервная дрожь. Этот агнец жаждал ощутить мощь львиных клыков.