дыши, вместе со мной

Тонкие, длинные пальцы зарываются в рыжие локоны и сжимают те у корней с такой силой, что, кажется, вот-вот выдернут целый клок. Губы — в тонкую полоску, ноздри расширяются как-то слишком интенсивно, а васильковые глаза бегают от одного предмета в комнате до другого, всë тело пробивает неистовая дрожь. Хочется кричать, позвать на помощь, но всё, что у Аякса получается, это написать в мессенджере «приедь, пожалуйста, мне плохо» другу и ждать. Сообщение прочитывают спустя пару минут вследствие того, что собеседник находится в сети. И то ли это хорошо, то ли не очень. Панические атаки — штука не такая серьёзная по меркам Аякса, но доставляющая ему уйму проблем в самые неожиданные и нет моменты. А всё из-за сильных эмоциональных потрясений, что начали настигать парня с не завидной регулярностью. Одно из начал было положено на третьем курсе колледжа, когда предметов по специальности стало в разы больше, соответственно, требований по каждому — тоже. Парень банально не успевал делать домашку и при этом выделять время исключительно себе и своим хобби. Это сильно расстраивало и угнетало, подавлялись какие-либо положительные эмоции, начала разрастаться апатия и сплетаться воедино с негативом, которого резко стало слишком. Это пугало и настораживало, пока всё неожиданно не привело к первым сильным всплескам эмоций. Тарталья, шумно и с огромным трудом сделав глубокие вдох и выдох, рухнул спиной на кровать и стал бездумно пялиться в потолок. Мыслей, как назло, в голове не было совершено никаких, их как будто перекрыли, запрещая показываться. Парень отчëтливо помнит тот день. Он пошёл на учёбу, смеялся, шутил и бесился вместе с друзьями, подкалывал Скарамуччу, выкидывал колкие фразы в сторону его шушуканий с Моной, которых все считали парочкой, хотя на деле те просто хорошо дружили. А потом пришёл домой и разревелся так, будто у него умерли все, кто только мог, и он остался совершенно один в этом жестоком мире, окружëнный светлыми стенами с плакатами любимых аниме и игр на них, таким же потолком с весьма скучной люстрой в виде полумесяца. Остался в целом в комнате, где есть всё, но как будто нет абсолютно ничего. Под руки попадало всё: вещи, тетради, канцелярия, те же самые плакаты. Всё это поломанное, рваное лежало на тёплом полу и всем своим видом говорило: «ты в не порядке, тебе лечиться надо.» Чëрт, а ведь в тот момент парень этого даже не понял. Он привык держать боль в себе, привык скрывать слëзы и грусть за маской добросердечия и клоуна. Да, в какой-то степени ему нравилось веселиться хотя бы где-то, смеяться в голос и лезть обниматься. Но вместе с тем осознание ударяло тяжëлой кувалдой по голове — это же не ты. Прикрыв глаза, парень пытается сделать очередной сиплый вдох, но вместо него выходит лишь надрывочный хрип и всхлип, перед глазами моментально мутнеет из-за вновь накатившей паники. Он не может нормально дышать. Он задохнëтся сейчас? Нет, Аякс, возьми себя в руки и попробуй включить мозг, думай о хорошем, отвлеки себя, зацепись взглядом за что-то. Да, всё плывëт, да, кружится голова, но это нужно. И он это делает. Хмурит брови, стараясь приподняться, контролируя ослабевшее тело, и снова бегает глазами по комнате, кажется, вовсе задержав дыхание. Зачем — неизвестно; контролировать себя сейчас довольно трудно. Вот, батарея, от неровностей которой становится только больше дурно, вот компьютер, уже более менее, но всё равно не то, нужно что-то другое, поменьше. Взгляд скользит от одного к другому, пока лёгкие быстро сокращаются, а грудная клетка уже ходит ходуном. Теперь вовсе слишком быстро. Чёрт. И когда глаза замирают на фотографии над рабочим столом, парень фокусируется, ну, по крайней мере, пытается. Благо, свет в комнате помогает рассмотреть в тысячный, наверное, раз. Улыбчивые лица, перекинутые через плечи руки и заезженный v-образный жест пальцами. До чего же тупо, но приятно. Аякс слабо улыбается этому чувству внутри себя, что разлилось как будто чем-то родным под кожей, пока смотрит на фотографию, на которой он вместе с Скарой стоят на фоне набережной. Если память не подводит, то где-то на земле лежит дорожная сумка, ведь в тот день Скарамучча приехал из другого города ради поступления в колледж вместе со своим другом. Сколько же было тогда радости со стороны обоих и сколько было действительно настоящих эмоций. Вообще, только с ним Аякс мог открыть настоящего себя. Вспороть грудную клетку, показать еле бьющееся сердце, рассказать все секреты. И мысль, что тоже самое он мог делать с кем-то другим, кажется чуждой. Настолько чуждой, что становится дурно от этого. Не заметив за собой изменений, парень дышал уже чуть лучше, по крайней мере, без кома в глотке, что мешал всё это время. Да, всхлипы продолжались, разум по-прежнему немного мутнел и слабость в теле нисколько не делала ситуацию лучше, но всё же это был небольшой шаг вперёд. Звук открытия входной двери звучит как неминуемое спасение, и Аякс улыбается, поворачивая голову к выходу из комнаты, в которую уже спустя минуту залетает запыхавшийся и раскрасневшийся Скарамучча. — Что стряслось? Снова паничка? Блять, — не умолкая трещал парень, подбегая к постели друга и, впопыхах сняв верхнюю одежду, забрался на неё. С нескрываемым беспокойством всматривается в уставшее лицо друга, бегает синими глазами от груди и обратно, подмечая более менее стабильное дыхание и оседает рядом, хватаясь за руку рыжего, сжимая её, тем самым молча говоря, что он рядом. — Тебя вообще нельзя одного оставлять. Не дай бог выкинешь снова что-то ещё. Под «снова» теперь уже подразумевались попытки суицида Аякса спустя полтора года, как только это всё началось. День начинался как обычно, учёба — по расписанию, но когда Скарамучча пришёл проведать друга, то обнаружил его, наспех перебинтовывающего кровоточащие запястья. Пальцами парень пробегается по уже давно затянувшимся ранам на чужой руке, следы от которых теперь останутся на всю жизнь, и изнемождëнно вздыхает. А ведь раньше, когда они только-только познакомились, всё было нормально. Аякс никак не выдавал в себе того ребёнка, у которого были какие-то сбои в эмоциональном плане, хотя бы потому, что раньше их вовсе не было. Они были просто счастливыми. А теперь… — Аякс, посмотри на меня, — встревоженно начал синеволосый как только заметил, что дыхание друга снова сбивается. С несвойственной для себя нежностью обнял горящие щёки от перенапряжения ладонями и вопреки просьбе, насильно заставил смотреть на себя, манипулируя и так отяжелевшей головой. Боже, как же было иногда страшно за такое состояние рыжего дурака, что отказывается идти в больницу не смотря на многочисленные уговоры. — Давай, дыши, вместе со мной, хорошо? — Парень кивает зачем-то своим же словам, ловя чужой затуманенный и порядком заебавшийся взгляд. Ждёт положительного слабого кивка и после начинает размеренно и ровно, не торопя, набирать в лёгкие воздух, чтобы потом спокойно освобождать их. Аякс, сжимая в кулаках простынь, не отводит взгляда от синих омутов, находя в них свой ориентир, который не позволит потеряться в эмоциях и ощущениях. Он старается дышать как можно глубже, вопреки настойчиво пробивающимся всхлипам, из-за которых из раза в раз сбивается, но продолжает снова. Спасибо Скарамучче за его терпеливость. За такой терапией проходит около двадцати с лишним минут, пока Аякс окончательно не выравнивает дыхание и теперь хотя бы может глотнуть немного воды, заботливо поданной другом. Если бы он попытался раньше, то, скорее всего, подавился бы. А этого никто не хотел. Уже нет. После же всего парни молча сидят на кровати, каждый витая в своих мыслях. Аякс уже успел обвить руками тонкую талию друга, утыкаясь лицом в его шею и периодически пропуская всхлипы: какие-то громкие, какие-то тихие; Скарамучча же положил спокойно ладонь на затылок шеи парня, ласково ковыряясь в выбритых волосах, потому что знает, что рыжий любит прикосновения к этому месту. Когда же всё дошло до этого? Стоит действительно плотно задуматься. Но никто из парней точную дату назвать не сможет. Так уж вышло, что в какой-то момент приступы участились, а Скарамучча стал единственным человеком, способным просто своим присутствием и бережными касаниями успокоить. Аякс печально улыбается, осознавая, что если бы не всё это, то Скарамучча вряд ли бы так сильно пëкся над ним и прибегал по первому же зову. Во время знакомства потому что был совершенно другим. Ядовитым, обозлëнным на весь мир, но жаждующим верности как в дружбе, так и в отношениях. Ни с тем, ни с другим у него ничего не складывалось. Потом же появился Аякс (или же Тарталья, как его любила звать мама, потому была у неё такая заморочка), и в жизни синеволосого всë круто поменялось. Холодность почти отступила, оставаясь только как защитной реакцией на раздражители, но в целом парень стал более жизнерадостным. И они оба застали то время, когда фраза «всё хорошо» — действительно шла в один шаг вместе с ними. Ровно до тех пор, пока в семье Тартальи кое-что не произошло. Тема с того момента стала запретной, попадая в ячейку «табу». И он долгое время не решался делится. Они тогда уже учились в колледже вместе, это был конец второго курса, и это стало первым началом. Младший резко пропал из всех соцсетей, не отвечая ни на сообщения, ни на звонки. Ровно неделю. Потом ещё пару дней и в конце концов появился, напугав, как лучшего друга, так и преподавателей. Собственно, никто, кроме них и не узнал о трагедии, что коснулась семью Аякса — смерть близкого человека, для парня — ещё ближе, родного брата. Резко оборвав ход своих мыслей, чтобы самого себя не загнать в глубокую яму отчаяния и боли, Скарамучча лишь сильнее прижал к себе Аякса и вздохнул. Это всё несправедливо. Жутчайше несправедливо. Так быть вообще не должно. Ни с кем в этом грëбанном мире. Практически успокоив раззадорившуюся бурю внутри себя, синеволосый вдруг услышал: — Я тебя сильно напуг, — короткий всхлип раздражающе прерывает, — гал? — Тарталья прижимается лбом в чужую тёплую грудь и прикрывает глаза. Он так устал, сколько же у него сил отнимает подобное. — Замолчи и просто дыши. — Отрезает старший и прижимается щекой к рыжей бестолковой макушке. Как только она оклемается, надо снова провести промывку мозгов на тему того, что поход к специалисту — не пустая трата времени, а необходимость, без которой и загнуться можно. Конечно, Скарамучча мало понимает, что ощущает сейчас его друг, но он чëтко осознаëт, что оставлять всё так больше нельзя, ведь с каждым месяцем Аяксу делается всё хуже и хуже. В этой рыжей головушке намешалось столько разной дичи, что становится действительно страшно. Отказ от еды, только по необходимости, отказ от нормального сна, отчего выработался хронический недосып и практически отсутствие настоящих эмоций. — Скар… — неуверенно доносится снизу, отчего названный раздражëнно фыркает, прерывая: — Я же сказал тебе замолчать! — Спасибо тебе, — буквально одновременно с фразой друга говорит Аякс и, наконец, отрывает голову от груди, смотря краснющими глазами в чужие, отчего синеволосый поджимает губы и в который раз вздыхает. Ну что за чертовщина, а. — Ты болван, ты знал об этом? — вместо тысячи ласковых слов и как личная доза успокоительного. Тарталья, последний раз, кажется, всхлипнув, мягко и тихо смеëтся, стискивая друга в крепкие объятия, буквально утягивая его на свои колени и чувствуя легкое сопротивление, но понимая, что старший не станет прямо-таки вырываться. Если его тактильному другу нужен кто-то кто способен обнимашками успокоить нервы, то пусть обнимает. Скарамучча не против, Тарталья уверен, потому что это всегда так и происходит. Ладони укладываются на чуть сгорбленную спину и бережно гладят: от лопаток и до макушки, по которой осторожно похлопывают, как бы вместе с тем ещё и наказывая. Есть за что, причин предостаточно. Тарталья глубоко вдыхает чужой парфюм, который щекочет рецепторы. Скарамучча не любит острые и резкие запахи привычных для многих парней одеколонов, делая больший уклон в сторону чего-то нейтрального и спокойного, каким стал сам. Он не любит, когда от него прям разит, что хоть нос затыкай, запах лëгкий, но вполне ощутимый, не раздражающий. И Аякс так сильно привык к нему, что не может не надышаться. Он ведёт кончиком носа по тонкой, бледной шее друга, опять же не встречая сопротивления. Ничего же такого не происходит, всё как обычно и каждый это понимает. Но когда же это стало обыденностью для одного и необходимостью для другого. Если начинать с Тартальи, то к сожалению или к счастью, но осознание своих далеко не дружеских чувств к лучшему другу, он осознал только благодаря своему состоянию. Если бы не пошатанная нервная система, то вряд ли бы парни смогли сблизиться настолько сильно, соответственно, младший не получал бы того внимания, которое хотел, которое ему было нужно. А вот Скарамучча… Он, возможно, ощущает себя немного странно и растерянно, когда застаёт подобные настроения друга, но отторжения не ощущает. Ему то ли нравится окружать Аякса заботой, то ли что-то ещё. И он уже привык, можно сказать. Когда у младшего случаются приступы панических атак или сильные срывы, он становится донельзя чувствительным и ранимым; любое неосторожное движение и слово — новый поток слëз и криков, а иногда вид взбешëнных глаз. Невероятно больно на это смотреть, поэтому чтобы хоть как-то облегчить состояние дорогого для себя человека, Скарамучча пообещал, что обязательно будет ему помогать в любое время дня и ночи, что обязательно сводит в больницу и даже будет держать за руку во время приëма. Аякс… Тарталья стал слишком человечным, хотя парень уверен на все сто процентов, тот думает иначе. Привычка накручивать себя появилась у рыжего внезапно и теперь прогрессирует с нежелательной скоростью. — Ты ел что-нибудь сегодня? — осторожно поинтересовался старший и вдруг почувствовал, как другой замер и усмехнулся, что и послужило ответом. — Пойдëм, буду готовить для тебя. — Слезая с чужих удобных колен, а потом с кровати, скомандовал Скарамучча и взял друга за руку, переплетая пальцы, утягивая вслед за собой, однако тот недовольно застонал, не двигаясь с места. — Я хочу ещё полежать, оставь меня здесь. — Отозвался парень, но руку отнимать из чужой хватки не стал, не хотел. — Ни в коем случае, иначе ты ляжешь спать и потом я тебя вообще не добужусь. Пойдём, кому говорю. — Скарамучча вновь делает попытку вытянуть эту дылду с кровати и всë-таки у него получается, но прямо-таки не совсем. Да, Тарталья спускает ноги на пол, да готовится встать, но он выжидающе сидит, отчего синеволосый недоумëнно приподнимает левую бровь. — Что ты хочешь? — Поцелуй. — Без тени шутки выдаёт младший, на что Скарамучча лишь вздыхает. — Ты шантажировать меня собрался? — он уже догадался о ходе чужих мыслей. Поцелуй взамен на продуктивный поход на кухню. Скарамучча знает Аякса как облупленного. — Именно так. — Ласковая, совсем не лживая улыбка, появляется на губах рыжего, отчего Скарамучча сначала замирает, как вкопанный, а потом мысленно даëт себе несколько оплеух. Поцелуи, можно сказать, тоже были частью терапии, но только в крайних случаях. Парень позволял другу обычно касаться себя, мять бока, сильно и крепко обнимать, до хруста позвонков, но на этом всё. Своеобразный антистресс. Но вот поцелуи это уже был другой уровень. И сейчас Скарамучча не уверен, стоит ли давать своё согласие. С одной стороны Тарталье нужно поесть, ведь если верить своим догадкам, младший ничего не брал в рот с того момента, как вчера вернулся с учëбы, а сегодня, между прочим, воскресенье, то бишь он проспал всю ночь и пол дня, будучи голодным. С другой — почему он так сильно печëтся? Приготовит просто поесть и свалит домой, домашка сама себя не сделает. Но… — Хорошо, — соглашается на такую вот сделку Скарамучча и подходит к Аяксу, вновь обнимая ладонями его щёки и, не церемонясь, припадая к израненным от постоянных укусов, губам с мягким поцелуем. Это случается очень редко, но каждый раз как первый. Целоваться с Тартальей явно приятнее, чем с кем-то другим, хоть и металлический привкус крови во рту немного путает мысли. Но это ощущается так необычно. Они же друзья и даже не с привилегиями. Но Скарамучча всё равно тянется, стараясь быть ближе и также прощает шалость Аякса, когда тот беспардонно хватается ладонями за ляжки, но не сжимает, просто держит. Смазанный поцелуй, смазанные чувства, какая-то мешанина из чего-то сумбурного и асфиксического, потому что нельзя не смотреть, разорвав поцелуй, друг на друга, дыша. Они затаили дыхание, словно готовясь к чему-то, что перевернëт всё с ног на голову. Как будто этот поцелуй что-то изменит. Тарталья отстраняется первым, утыкаясь лицом в чужой живот и прикрывая глаза, его руки безвольно падают вниз, уже больше ни за что не хватаясь. — Пойдём кормить тебя, а-то ты вообще уснëшь, — Скарамучча тормошит парня, в ответ слыша лишь согласное мычание. Что ж, это уже прогресс. Накормить младшего в любом случае надо, ибо совесть потом замучает, если он сбросит ещё несколько кг. Спустя какое-то недолгое время лёгкий ужин в виде куриного супа и самого простого салата из помидор и капусты был готов. Под чутким контролем Скарамуччи Аякс поел, хоть и с большим нежеланием, пришлось через не могу заталкивать ложку за ложкой в рот, жевать и глотать; благо, от еды пока не тошнило. Сам старший есть не стал, решив, что лучше у себя дома, хотя он уже мало уверен в том, что его сегодня отпустят отсюда. Были подозрения, что Тарталья прицепится как банный лист и не расцепит руки даже ночью. Закончив со всеми делами на кухне, парни двинулись прямиком в спальню рыжего, где хозяин обессиленный упал лицом в подушку и почти сразу заснул, так и не приняв успокоительные, что принёс с собой друг. Укрыв парня по пояс тонким одеялом, ведь дома было и так тепло, Скарамучча вышел из комнаты, конечно же, прихватив из свитшота пачку сигарет и зажигалку. Курить в чужом доме у него не было привычки — для этого есть хотя бы балкон или двор. Балкон у Тартальи был, но там лежит столько хлама, что себе дороже туда соваться, так что путь лежит прямиком в подъезд — оставлять друга одного сейчас никак нельзя, даже если тот спит, поэтому чем ближе он окажется в случае чего, тем лучше. Серость, противные, обшарпанные зелёные стены с странными надписями чëрными маркерами: глупые признания в любви, строчки из песен, просто что-то непонятное, какая-то символика, смысл которой парню знать не хотелось. Он вышел в подъезд, открыв форточку, ради покурить и подумать, не более. Это утро обещало ему быть адекватным, возможно, даже продуктивным, потому что пришедшая стипендия не могла не радовать. В планах было сходить в швейный магазин, купить там парочку баночек краски по ткани и балончик, если будут скидки, желательно два, а потом заняться своими старыми футболками, которые мама наказала выбросить и не позориться. Но как можно выбросить память? Она же хранит свои старые платья и ничего. Делая затяжку и выпуская густой дым, глаза прослеживают, как сквозняк подхватывает его и уносит на улицу, растворяя в прозрачном пространстве. Хотелось бы, чтобы все проблемы растворило так, чтобы всё просто исчезло, стоило только их подставить под потоки свободного ветра. Паническая атака Аякса не входила в планы Скарамуччи от слова совсем, он банально не ожидал, учитывая, что целый месяц было затишье. Да, слабые недомогания преследовали друга, но с ними он справлялся самостоятельно, но сегодня земля ушла из-под ног от внезапного смс и просьбы о помощи. Скарамучча не может не прийти, бросив все дела — Тарталья ему слишком дорог. И напрашивается вопрос. Так ли дорог, как он ему? Ответ: да. Все эти чувства довольно смазаны и расплывчаты, но сам факт их существования отрицать никак не получится. Синеволосый не слепой и не бесчувственный кретин. Он видит попытки быть ближе со стороны друга и также здраво оценивает все свои отклики в сердце, и сказать, что они слабые — абсолютно точно солгать. Нагло, прямо в лицо, в лицо правды. Хотя бы потому, что если бы всё было иначе, парень бы не стал жопу рвать, лишь бы скорее оказаться рядом и крепко обнять, накормить, чëрт бы всех побрал. Это никак не вписывается в привычное. Это никак не характеризует то, каким он был раньше. С появлением в жизни Аякса, желание поменяться в лучшую сторону взлетело до небес. И это нисколько не пугало. Одно лишь чёткое осознание: он мне нравится. Каждый из них давно перешёл тот порожек из неловкости в осознание, и если в их ситуации один понимает, аккуратно действует, но не напирает, а второй понимает и просто ничего не делает. Да, все эти недокасания, поцелуи мало что значат и не подходят людям, называющим себя лучшими друзьями, но и с каких пор существуют какие-то рамки? Даже от этого слова коробит и заставляет морщиться. Затушив окурок о как обычно стоящую на подоконнике пепельницу и кинув его в жестяную банку рядом, к другим уже давно истлевшим, Скарамучча вернулся к Аяксу. Тот, ожидаемо, так и спал, но уже в другой, немного смешной позе: правая нога согнута, левая отведена в сторону, чуть ли не свисая вниз, с кровати, левая рука согнута в локте и закрывает пол лица, кисть, вероятно, где-то под головой, правая же вздëрнута кверху. Синеволосый усмехнулся, его всегда поражала возможность Тартальи спать так, как никто другой не представлял возможным. Он и изгибался в три погибели и лежал в позе трупа, а потом утром ещё удивлялся, почему же у него болит спина. Хм, действительно, почему? Отписав матери, что парень останется у Аякса на ночь, он стал думать, где же ему сегодня лечь. Сейчас, может быть, и рановато для отдыха, как никак вечер только близится, однако организовывать место нужно уже сейчас, чтобы потом не стало ещё больше лень. А спать рядом с рыжим не хочется — места слишком мало для двоих. В итоге решив, что подумает об этом позже, Скарамучча пошёл в ванную, чувствуя себя как дома. Хах, он бывает в этой квартире чаще, чем у тëти, к которой приезжать заставляет мать, ведь «она же скучает по тебе, ну проведай, съезди». Да, конечно, скучает по бесконечным словесным перепалкам и наслаждается тем, что ей ответить ничего толком не могут. Скарамучча, может, и остр на язык, но грубить не любил просто так. После всех процедур парень вышел, весь красный, разморенный и торчащими во все стороны волосами и какого же его удивление, когда, заворачивая на кухню, дабы угостить себя дозой горячего чая, парень застаёт поглядывающего в открытое настежь окно Тарталью, который руками упëрся в раму и как будто совсем уж слабо её сжимая… Что он опять задумал?.. Скарамучча делает было шаг к нему, благополучно наплевав на полотенце на голове, но внезапный вопрос заставляет остановиться. — Если бы меня не было… ну, вообще, ты бы… — Аякс, — прерывает резко речь младшего Скарамучча и, вздохнув очень заебавшейся, подходит к другу со спины, без предупреждения обнимая. Он так устал от этих высказываний, какая жизнь дерьмовая, так устал слушать весь этот негатив, кто бы только знал, у него тоже ведь есть душа, которая трещит по швам после всех сказанных слов, и её приходится перешивать вновь, а где-то, за неимением материала, пришивать закладки. Кропотливая, неблагодарная работа — быть кому-то подушкой для слëз. Скарамучча прикрывает глаза и трëтся носом о торчащие позвонки Аякса, что встал как вкопанный и боится сделать лишний вдох. Главное, не отпугнуть, главное ничего не делать, не говорить, ведь один неверный шаг и Скарамучча уйдёт. Не у всех дно чаши бесконечное. — Я тебя не прощу, понял? Если ты что-то сделаешь с собой, я не прощу. — Тихое, принадлежащее лишь для одного человека, настолько ценное и бесконечное, что усомниться — предать любую веру. А Скарамучча верит в людей и их благородные, обдуманные, не импульсивные поступки, которые бы вереницей вели за собой множество проблем. Тарталья просто молчит, вглядываясь в даль города, что скоро будет пестрить огнями, обволакиваемый надëжным мраком густой ночи. Поскорее бы стрелка опустилась ниже девяти — тогда всю эту красоту можно будет увидеть воочию, и пусть её все видели по тысяче раз. Никто же не запрещает и не крутит у виска. Выходит довольно апатично. Возможно, с Аяксом мало кто согласится, но по его мнению, весьма пессимистичному, все люди подвержены апатии. Они не способны видеть прекрасное в самом простом, они увидели раз, восхитились и забыли навсегда. Для них ночной сияющий город — бездушное огромное пространство, в котором можно задохнуться при желании, а небо, пожалуй, самое восхитительное, что можно увидеть — вовсе ничто. На нём же столько много можно увидеть: идеи, своеобразная история, вдохновение. И почему о таких вещах он стал задумываться только тогда, когда желание жить исчезло, а душа и сердце начали цепляться за любую ниточку, лишь бы сохраниться и не потеряться в годах. — Аякс, ты слышишь меня? — Скарамучча снова зовёт, и названный набирает в лёгкие кислорода, буквально в ту же секунду чувствуя такую безграничную боль в середине груди, что хочется снова кричать, срывая голос. Вдох выходит слишком рваным и не менее болезненным. Сердце зашлось в слишком быстром темпе. Парень разворачивается в объятиях и облокачивается чуть выше поясницы подоконника, замечая ещё более встревоженный взгляд синих глаз, которые бегло осматривают раму, руки и вообще всё — боится, что не сможет удержать в случае чего. Правильно делает, что боится. — Я не прыгну, — заверяет старшего Тарталья, хотя не верит своим словам. Но видя в чужом родном лице ещё большую тревогу, чувствует укол вины. Укол с длинной, толстой иглой, что так больно вонзается под кожу, протыкает вены, которые и так еле заметны. Этого Скарамучче недостаточно, чтобы поверить. Доказательства — главная сила, которую может показать человек, чтобы подтвердить свои слова, а без них всё сказанное — лишь лапша на уши. Убирая руки с талии младшего и укладывая ладонь ему на затылок, Скарамучча наклоняет ближе к себе и вновь целует искусанные губы. Возможно, он сам этого захотел, возможно это всё только для того, чтобы оттащить рыжего от окна, дабы обезопасить, закрыть его. Но, скорее всего, более логичный второй вариант, а вот правдоподобный… Парень соврëт, если скажет, что не хотел этого снова. Он определëнно точно соврëт, сжимая бока Аякса ладонями до тëмных синяков, и не ощущая ни капли сопротивление — лишь охотный ответ. И вновь соврëт, отстраняясь от мягких губ с надеждой припасть к ним вновь. Аякс открывает нехотя глаза, только сейчас осознав, что мало того, что усадил старшего на край стола, так ещё и без стеснения сжимал его ноги вспотевшими от волнения ладонями, но волнения от чего? Чужие подрагивающиеся ресницы и худые плечи, как будто Скарамучча вот-вот заплачет. То, с каким он остервенением сжимает в кулаки домашнюю футболку на боках и как пытается ровно дышать, как расширяются ноздри. То ли от злости и негодования за фразы, то ли от, возможно, неловкости? Ведь глаза всё ещё плотно держаться закрытыми, а скулы украшает совсем лёгкий румянец. Хотя в доме тепло. Наверное, стоит извиниться. Аякс, чьи губы сами по себе расплываются в нежной улыбке, сцеловывает чужой румянец с щёк, пока руками поднимется к спине и успокаивающе гладит. Хах, они вдруг поменялись ролями? Сердце стучит где-то в глотке, голова будто сотрясается с каждым ударом, пока поцелуями Тарталья перетекает на бледную шею и ловит кончиками пальцев дрожь тела. Они никогда так далеко не заходили. Не приходилось, не хотелось. — Почему ты меня не простишь? — шëпот обжигает ушную раковину, а мягкий поцелуй рядышком заставляет прикусить нижнюю губу. Тарталья устал ходить вокруг да около, ожидая, когда же его чувства будут, наконец, взаимными. И разве сейчас не подходящий момент? Когда Скарамучча сам его поцеловал без повода, хоть и снова спас, уберëг от ошибки, которая бы украла жизнь. Это была отличная возможность — спрыгнуть, пока никто не видит, пока друг занят в ванной и не слышит того, что происходит совсем рядом. Так больно, но так ужасно приятно, что всë пошло по другому сценарию, история переписалась, являя миру новый конец. Услышав вопрос, явно адресованный не холодильнику или чему-то ещё, Скарамучча открывает глаза и отводит взгляд в пол, плотно задумываясь, ведь знает, что Аякс терпеливый и подождëт. Но стоит ли это время ожидания, нужно ли ещё что-то взвешивать в своей голове, если ответ уже имеется? Наверное, чтобы ещё раз перепроверить? Лишь себя накручивать, ей богу. Никому от этого пользы нет и не будет. — Я не смогу без тебя… — на грани еле слышимого шëпота произносит Скарамучча, всё ещё не решаясь посмотреть в лицо Аяксу, который всё прекрасно слышал и теперь его чуть ли не разрывает эмоциями. Он уже давно не чувствовал себя именно так. Улыбка лезет до ушей, сердце, ох, бедное сердце, да чëртов мотор, завелось как бешеное. Руки крепче обвивают с виду хрупкое тельце, но даже кряхтенья не слышится, а губы касаются нежно кожи шеи, так маняще открытой. — Скажи это ещё раз, — честно-пречестно просит Тарталья, надеясь, что его скатившаяся слеза осталась незамеченной, вернее, её не почувствовали впитавшейся футболкой, по привычке взятой из шкафа хозяина квартиры. — Аякс… — звучит как-то умоляюще. Скарамучча не может больше выдавливать из себя это, тем более признание, которое итак принять было слишком тяжело. Но Тарталья настойчиво мажет по шее, которую податливо отклоняют, губами, оставляя поцелуй за поцелуем и лишние слова сами собой вылетают из головы, оставляя только самое важное. Тряска тела никак не унимается, но приходится взять её хоть чуть-чуть под контроль, чтобы ладонями упереться в грудь и слегка оттолкнуть рыжего от себя. Но посмотреть глаза в глаза не получается и потому Скарамучча утыкается лбом в плечо, таким образом пряча своё смущение. Тарталья же улыбается, наблюдая за потугами друга парня. — Я не… — он запинается, думая как бы правильно сформулировать и не выглядеть потом как идиот, который в делах сердечных не мыслит ничего, но глотая мерзкий ком неуверенности, продолжает, — не вижу теперь своей жизни без тебя, Аякс. Останься со м.. со мной. — Он крепче прижимается лбом в плечо, чувствуя дрожь в губах и пальцах. — Не уходи… И на этом моменте не выдерживает теперь Тарталья. Крепче обнимая уже прослезившегося Скарамуччу, что без зазрения совести окраплял футболку прозрачными каплями, он тоже последовал его примеру, но, более неосознанно. Теперь из него, непрерываясь, выходили те накопившиеся эмоции, которые принадлежали долгое время одному единственному человеку, что сейчас мелко дрожит в руках, явно стараясь себя сдерживать. Но иногда и подушке для слëз нужно выплакаться, чтобы снова быть сухой.

***

Кажется, отношения Тартальи и Скарамуччи стали воистину именно той новостью, которая прогремела среди всех их знакомых и друзей, будто колокола перед праздниками. Ещё только сборищ с поздравлениями и караваем не хватало. Но спасибо, не надо. Им и так хватило целого поста с поздравлениями и пожеланиями долгой любви от Моны, которую Скарамучча послал на три весëлых, после чего встретил с десяток ржущих смайликов. Неисправима. Конечно же, много кто удивился, много кто расстроился, ведь они лелеяли надежду захомутать кого-то из парней, хоть и понимали — шансов значительно мало. И кто бы что ни говорил, все видели как Скарамучча и Тарталья относятся друг другу. На них уже даже погадать успели, что выяснилось позже, ведь кое-кто-Лиза не умеет держать язык за зубами. Аякс ржал как конь. Скарамучча его больно пихал локтëм в рëбра. Они, в целом, планировать не планировали рассекретиваться, просто так сложились обстоятельства, а Тарталья не смог не переплестись однажды пальцами со своим теперь уже парнем при всех. Раньше они себе такого не позволяли даже наедине. А сейчас грех отказывать себе в удовольствии. Переступив через пакет с продуктами и даже не думая его разобрать, Тарталья подходит к задумавшемуся Скарамучче, что стоит перед холодильником и пытается прикинуть, что можно нахер выкинуть за неиспользованием, а что сегодня сгодиться для ужина. Пару минут сверлит спину и всë же решается обнять, чем выводит парня из своего мирка. Скарамучча лишь улыбается на как всегда тактильность рыжего, и против ничего не имеет, укладывая ладони поверх чужих рук и нежно похлопывая. Обыкновенные объятия разбавляются лëгкими покачиваниями из стороны в сторону и уютным молчанием. Ровно до тех пор, пока Аякс влажно не целует открытый участок шеи возлюбленного, теперь уже стискивая замершее тело в руках. — Сейчас не до этого. — И будто в подтверждение своих слов старший кивает на, вообще-то, ещё не разобранный пакет с продуктами на полу, но благо там в основном только крупы, приправы, да бутылки лимонада и сока. — Мгм, — отзывается рыжий, кажется, наплевав на всё и вся, в том числе и пакет. Он с огромный удовольствием ласкается носом о нежную кожу тëплой шеи, вдыхая аромат геля для душа, наслаждаясь тем, как Скарамучча отклоняет голову, позволяя ему всё это. Видимо, фраза Скары была, так, постфактум. Холодильник приходится закрыть. Ужин перенести на утро. Ловкие узловатые пальцы Аякса пробираются под футболку старшего и касаются впалого живота, практически невесомо оглаживая, а следом скользят вверх и вбок, дабы, наконец-таки сжать. Боже, Тарталья терпел весь день, пока таскался со Скарамуччей по этим грëбанным магазинам. Неужели он может теперь не только жадно пожирать глазами? Заведя руки за рыжую голову, Скарамучча крепко сжал волосы в один кулак и наклонил возлюбленного к себе ближе для поцелуя, который встретили с охотой и большей отдачей. Нежно сминая губы друг друга, старший заметил одно маленькое изменение — уменьшение кровавых корок на нежной коже. Месяц отношений и две недели терапии явно идут Аяксу на пользу, учитывая, каким он был любителем буквально поедать свои бедные губы. Те давно уже не выглядели здоровыми. Сколько именно прошло времени, пока парни целовались, неизвестно, но Скарамучча успел и положение сменить, разворачиваясь лицом и привести футболку Аякса в самое ужасное состояние, которое только могло бы быть: Скарамучча скручивал тонкую ткань в комок на лопатках парня, прижимая его к себе, пока его рот беспощадно трахали языком. Лица покраснели то ли от нехватки воздуха, то ли от смущения, а Скаре даже начало казаться, будто по его подбородку тонкой вязкой полоской течëт слюна. По части вылизывания, конечно, Тарталье нет равных, этот факт был усвоен ещё в то время, когда старший довольно частенько оставался с ночëвкой у тогда ещё друга. Он, в минуты сильной слабости, требовал к себе слишком много внимания. Только вот после всех своих действий и успокаиваний Скарамучче приходилось остужать голову под прохладным душем. Мысль, что можно было сделать себе приятно, думая о сладких и жарких поцелуях, парень отгонял моментально, не позволяя тем пустить семечко, чтобы прорастись. Тарталья, кусая чужие припухшие губы и оттягивая нижнюю, вдруг подхватывает синеволосого под бëдра, крепко держа за ягодицы и прижимаясь слишком близко. Скарамучча роняет рваный выдох, рефлекторно обхватывая ногами чужой пояс, чтобы не упасть. Хоть этому и не позволят случиться. — Хочу тебя прямо сейчас, — шепчет на ухо расслабленному возлюбленному Аякс и в подтверждение слов скользит одной ладонью через лёгкую ткань спортивок по упругой ягодице ниже, надавливая следом где-то между ними и с нескрываемым наслаждением ощущая напрягшиеся мышцы. Скарамучча пытается сжаться? Но он слабо бьëтся затылком о несчастный холодильник, к которому его прижали спиной и материться сквозь зубы. Контролировать свою дрожь в теле получается с трудом, но скоро выдержки вовсе не останется. Его и так открыли для себя на максимум и делают, что душе вздумается. Чëртов Аякс со своей тактильностью, превышающей нужную отметку. — Аякс, мы не будет заниматься этим на кухне, — собрав в себе остатки здравого ума, строго попытался вразумить Скарамучча, но голос как назло надломился, а с языка слетел короткий томный вдох, когда Тарталья, не особо церемонясь и не слушая, прижался собственным пахом к другому, слабо притираясь. Извращенец. — Ну, почему, Мучча? Может, потому что пятый этаж поставит в крайне компрометирующее положение? Но этого уж говорить вслух не стали, и, запечатлев на шее нежный поцелуй, аккуратно слезли с рук и повели в сторону спальни. Аякс противиться не стал, следуя послушным пëсиком за своим хозяином и сверля всю его фигуру чуть помутневшим от вожделения взглядом. Скарамучча всегда был таким красивым? Кажется, да, но как-то этому факту не придавалось особенного значения. А теперь же Тарталья жалеет, что не осыпал комплиментами каждый день и не думал о своём любимом так часто, как делает это теперь… Скарамучча, по памяти, в темноте, подойдя к кровати, даже толком ничего не успевает сделать, как его захватывают в пленительный жар рта, попутно стягивая весь низ, включая бельё. Всё его нутро неистово дрожит и горит от плавящих касаний и он доверчиво льнëт к рукам, прекрасно зная, что они не причинят боли. Сколько уже раз они занимались сексом? Два, три, больше? Но абсолютно каждый раз Скарамучча взлетал до небес, потому что Аякс умел доводить до такого состояния. Когда тупо нет слов, только пестрят в груди яркие чувства, готовые вот-вот вырваться наружу в виде сбивчивых стонов и тяжëлого диафрагмого дыхания, пока низ живота сладко тянет и скручивает от аккурат проникающего внутрь возбуждения. От собственных воспоминаний прошлых ночей, Скарамучча вновь теряется и забывается, но внезапно горящим метеором падая на землю, когда ощущает прикосновения влажного языка к своему полувставшему члену. Зашкаливающее желание Тартальи сделать приятно своему возлюбленному порой вводило в замешательство, но в то же время пробивало на слëзы, ведь младший признался как-то, что он пытается отблагодарить всеми возможными способами за всю ту поддержку, ласку и обыкновенное «я рядом». Хватаясь за обнажëнные бëдра возлюбленного и придвигая к себе поближе, Тарталья выцеловывает ствол, играясь языком с основанием, прижимаясь губами к подрагивающему животу, пока сверху Скарамучча не знает куда смотреть или деть свои руки, вместо этого роняя тихие полустоны и сжимая в кулаках то сдвинувшееся одеяло, то простынь. Там всё так сильно горит и там так сейчас мокро, но так ужасно приятно. Блять, Тарталья остановись… Но он полностью погрузился в своё увлекательное изучение, уже вовсю посасывая обнажившуюся багровую головку, лаская щëлку кончиком языка, чтобы следом загнать член за щëку и слухом поймать несдержанный стон. Свой ли, возлюбленного — остаётся загадкой. Отстраняясь от уже порядком влажной плоти только спустя, наверное, добрые пять-шесть минут и доведя тем самым Скарамуччу чуть ли не до ручки, Аякс поцелуями поднимается по животу старшего выше, пока не находит его пленительную шею и ощутимо кусает под кадыком. — Ая-кс, перестань меня дразнить, блять… — Проговаривает Скарамучча, откидывая голову назад и разводя ноги шире, чего особо и не нужно. Названный лишь хитро улыбается и отстраняется вовсе, но только для того, чтобы избавиться от ненужной сейчас одежды, пока старший стягивает дрожащими руками футболку, откидывая не глядя куда-то в сторону. Раскрасневшиеся и возбуждëнные скользят по небольшой кровати к центру, шарят руками по телам друга друга, гладят, интимно касаются везде, где только хотят, трутся возбуждениями и чувственно постанывают в губы. Скарамучча сжимает одной рукой рыжие волосы и покрывает поцелуями жилистую шею и плечи, кусает острые ключицы, порой прикрывая дрожащие веки и замирая с приоткрытыми губами от движений бëдер внизу. Тарталья не входит, просто дразнит, но обоим это так безумно нравится. Пока в какой-то момент возбуждение не достигает пика. Аякс переползает через синеволосого, за его спину, попутно вытаскивая из-под подушки смазку и презервативы, неизвестно, сколько им понадобится сегодня. Сразу же раскатывает латекс по своему члену, пока руки достаточно работоспособны, и щëлкает крышечкой, выливая на ягодицу возлюбленного немного вязкости и себе на пальцы. Скарамучча, елозя ногами по кровати от предвкушения, ощущает себя пластилином, из которого можно лепить что угодно и всё будет красиво. В прочем, и лепить что-то нет необходимости. Сразу два смазанных пальца проникают внутрь без каких-либо препятствий, отчего Тарталья с глухим стоном утыкается лбом о плечо старшего, а тот только довольно хмыкает. Скарамучча стал частенько по утрам себя растягивать, неизвестно только, зачем. Для своего удовольствия или же знал, чем может закончиться день. Порой, конечно, как пальцами начиналось раннее утро, так ими же тогда и заканчивалось. Но Сегодня он здорово подгадал, растянув себя с особым удовольствием и усердием, хоть и ни на что не надеялся. — Можешь не церемониться, — на ощупь погладив щëку возлюбленного, с улыбкой сказал Скара и, поджав губы, попытался сдержать сиплый вздох, когда пальцы покинули тело также скоро, как и оказались там. Смазав и направив член ко входу, подхватив ногу парня под коленом, Аякс мягко толкнулся, вместе тем хрипло простонав на чужое покрасневшее ухо и заломив брови. Быть внутри Скарамуччи всегда так горячо, узко и до одури приятно, что если бы они это делали стоя, то сил в ногах бы не хватило. Потому что член сжимают и стимулируют так идеально — кончить можно только от этого чувства. Кое-как приподнявшись на локте на кровати, Скара впивается мутным взглядом в место их соединения и судорожно облизывает губы, которые тот час раскрываются, выпуская стон, когда Тарталья начинает плавно, не торопясь, толкаться, растягивая нежные стенки сильнее и принося куда больше удовольствия. Всë же это не пальцы. — Мой милый…ох. — бормочет в затылок шеи Аякс и следом гулко вздыхает, врезаясь членом по основание, напрягая дрожащую мошонку, вжавшуюся в ягодицы синеволосого. Который мелко дрожит от глубокого проникновения и бездумно хватается за плечо возлюбленного позади себя, пока тот, усмирив выплеснувшиеся эмоции, вновь начинает движения, уже более ритмичные. Следом приподнимается на кровати, крепче держа ногу старшего на весу, давая себе возможность каждый раз толкаться до предела, вырывая с прекрасных губ вскрики и звучные стоны. — Сука, — выдыхает Тарталья в потную и пыщащую жаром шею возлюбленного, — как же ты…мх..меня сжимаешь. — Парень, набрав устоявшуюся скорость, которая устраивала всех, уже вскоре не мог нормально контролировать свои бëдра, что потом начали хаотично двигаться: то резко и размашисто, то с заторможенностью, когда стенки сжимали слишком сильно. Скарамучча же мало думал над словами младшего. Его лëгкие жжëт раскалëнным воздухом и каждая клеточка тела горит, грозясь превратиться в пепел и разлететься по всему периметру комнаты, пока в ней же его так восхитительно трахают. Сжав пару раз руку Аякса, что держала ногу, и оставив, он уверен, на коже красные полумесяцы, парень обхватил свой истекающий смазкой член в плотное кольцо из пальцев, подстраиваясь под теперь уже хаотичные движения чужих бëдер и надрачивая в такт толчкам. Под яркий финал голоса обоих стали прорезаться слишком часто, и комната заполнилась не только мокрыми звуками шлепков кожи о кожу и стонами вразнобой, пока один голос не прозвучал как-то надломленно и чуть высоко, а второй приглушëнно, дрожаще. И пространство окутала сгущающаяся тишина. Воздух пропитался запахами секса, мятной смазки и остаточными нотками освежителя, который сбрызнули ещё утром. Переводя дыхание, парни валятся без сил на кровать, прижимаясь друг к другу в поисках нужного тепла и комфорта. Скарамучча, порой мыча и содрогаясь от пережитого оргазма, то и дело смачивал губы языком, ощущая внезапную сильную жажду. А Аякс позади него осторожно выскользнул из растянутого ануса, снял, завязав презерватив, выкинул в мусорное ведро рядом и крепко обнял любимого человека, обвивая его тяжело вздымающуюся грудь рукой. Скарамучча слабо и с таким удовольствием улыбнулся, что со стороны, наверное, выглядит сейчас как дурак. — Нам нужно будет ещё ужин приготовить. — Напоминает парень и осторожно разворачивается на другой бок, чтобы положить ладонь на щёку рыжего и нежно её огладить, пробежаться большим пальцем под нижней губой, двигающимся вместе с уголком, что ползëт вверх. Тарталья наклоняется, запечатляя на мягких губах Скарамуччи очередной короткий поцелуй. — Я согласен, но только если мы пойдём вместе в душ. — Хитрая улыбка так и лезет и, возможно, Скарамучча бы стëр её, взявшись за щëки возлюбленного и сжав их, но… Хотя кто будет что-то говорить? Под возмущëнно наигранный писк Аякса, лицо которого теперь напоминает сморщенную рыбу, синеволосый мстительно, хоть и хрипловато, смеëтся. Боже, он так сильно любит этого болвана.