Это соблазнение?

Воздух здесь такой, что можно хвататься рукой. Густой, плотный, обжигает пропитанными зноем запахами можжевельника, речной воды и пыли. Я спускаюсь по дорожке, которая настолько круто ведет вниз, что нужно внимательно смотреть под ноги. Через несколько метров лениво плещут волны реки, а металлический грохот Варваровского моста не дает поддаться сонному южному оцепенению, которое всегда затягивает в свои желтые объятия июльской жары. Уже пять месяцев я живу в двухэтажно-трёхэтажном доме на Бужском бульваре. Когда понял, что больше не могу оставаться в родном доме, и приехал сюда. Там либо не станет моих мозгов, либо не станет меня самого. Поэтому собрал все, что мог. Потом – уехал. Но не далеко. Говорят, что каждый город протягивает тысячи невидимых нитей и опутывает тебя с ног до головы, не давая покинуть навсегда. Если же все же выходит уехать далеко, то эти нити сворачиваются глубоко в сердце и превращаются в камень. Вечный кокон, из которого никогда не вылетит бабочка. – Добрый вечер, – говорит седовласая соседка, развешивая искристо-белое постельное на балконе второго этажа. – Добрый, Евгения Петровна, – отзываюсь я, вовремя вспомнив, что в руке пакет, поэтому руку лучше не поднимать. В пакете типичный набор одиночки: бендерики, соус «Тартар» и пачка чая. Бендерики – очаровательные треугольные блинчики с мясом, которые своим названием троллят недалеких людей. Между двух серых балясин появляются умные черные глаза. Шпиц Евгении Петровны задумчиво наблюдает за мной. Временами эта собака смотрит так, что становится неуютно, словно в этом взгляде собрана все бесконечная грустная мудрость вселенной. Я поворачиваю налево, обходя детскую библиотеку на углу. Сейчас она закрыта, я вышел из дома, когда уже немного спала жара и, наконец, закончив статью по автомобилестроению. Подняв голову, вижу свой круглый балкончик. На нем находятся столик и пластмассовый стул. Никакого люкса, но это романтика разжаренного одурманивающего юга, когда можешь просто сидеть, курить и смотреть на сумасшедше яркие звезды. Про неоднозначность количества этажей, кстати, чистая правда. Наивно считать, что Николаев – город на равнине. Если попробуете спуститься от обсерватории до мостов, то преодолеете на абы какие холмы. А там, где Южный Буг и вовсе утягивает берег под себя, дома построены под наклоном. Да таким, что с одной стороны будет три этажа, с другой – два. Я вхожу в прохладный подъезд и поднимаюсь к себе на второй этаж. Отправляю еду в холодильник. Просматриваю почту – заказчик ещё не ответил. Зато пришло сообщение от Антона, который пишет, что у него всё нормально. Удивительное дело, но после всего я сдружился с ним, несмотря на присутствие Ябо. После разрыва с Зоей Ябо уже не так воспринимается. Он умудрился и тут врубить на полную катушку харизму и очаровать половину Львова. Они с Антоном периодически мотаются туда-сюда. Отправляю ему стикер. Плюхаюсь в кресло. Так, на удивление сегодня свободный вечер. Точнее, то, что от него осталось. Можно спокойно включить нечто энергичное, полуобнаженное, которое будет так же тупо смотреть на меня, как и я на него. – Самое то, товарищ Мороз, – бормочу под нос. Понимаю, что зря отправил бендерики в холодильник, надо как раз пожарить, чтобы смотреть и заодно бессовестно жрать прямо на диване. Мессенджер коротко пиликает, появляется сообщение от неопознанного контакта: «Через 20 минут на 8-м причале». Это ещё что такое? Ни с кем встреч не назначал. Даже больше скажу: у меня тут толком и знакомых нет. Соседи и продавцы в маленьких магазинчиках возле дома – не в счет. Кому это пришло в голову: написать мне такое? Уже собираюсь спросить, кто это, но… мешкаю несколько секунд. И именно тогда телефон звонит. Номер тоже незнакомый. Терпеть их не могу. Но мгновенный порыв перечеркивает всю надежду на спокойный вечер, и я нажимаю на зеленый кружок принятия вызова. – Понял, что зря написал. С тобой такое не пройдет. – Голос похож на бархат, мокрую кожу и острое лезвие. Никогда раньше не было таких ассоциаций, даже изумляюсь, как такое в голову пришло. Видимо, повлияло, что взялся работать с художественными текстами. Шуткач, будь он неладен, совратил своей сетературой. – Чех, а зачем такой долгий путь? И что с твоим прежним номером? Он смеется. Вот зараза. Вообще ни малейшего намека на раскаяние или попытку объяснить. – С ним всё в порядке. Но об этом я расскажу потом. Я в Николаеве, выбирайся из своей берлоги. Поговорим. И отключается. Так, с Чехом лучше не спорить. Всё равно же добьется своего. Впрочем, неудивительно. С его-то опытом. И не таких, как я, обрабатывал. Он из тех, кто вас уговорит. Он так уговаривает, что потом просто нет шансов. Поэтому мне ничего не остается, как выйти из квартиры и направиться к причалу, который находится недалеко от моего дома. Когда-то там кораблики бодро возили дачников, а теперь место превращено в зону отдыха, куда приходят горожане. На самом деле внутри есть какое-то теплое щекочущее чувство. Я рад увидеться с Чехом. Пожалуй, это единственный человек в моей жизни, от которого никогда не исходило никакого негатива, несмотря на то ситуации, куда мы оба вляпывались. Последний раз мы виделись пару месяцев назад, когда я окончательно уехал из Одессы. Позади слышу гул приближающейся машины, поэтому приходится отойти в сторону и вляпаться в шелковицу, которой щедро усыпана дорожка. Всегда возникал вопрос: кто додумался её сажать возле пешеходных дорожек? Ведь обязательно летом будет «шелковичный период», когда весь город покрыт ягодами, которые обязательно останутся на подошве. Я добираюсь до причала и осматриваюсь. Территория не маленькая, где Чех? Интуитивно тянет направо, туда, где вода подходит прямо к песчаному берегу, усеянному крупными камнями. На одном из них сидит Чех и что-то пьет из коричневого бумажного стаканчика. Тёмные очки, волосы рассыпались по плечам, татуировка на запястье почему-то кажется особенно яркой. На нем вроде бы простая черная футболка, но рыжий геометрический узор и ассиметричный ромб внизу не дают отвести взгляда. Вот как можно даже простую тряпку превратить в потрясающе стильную вещь и выглядеть сногсшибательно? Это дар. Брюки только не рассмотреть, вроде бы ничего особенного. Босые ступни прямо в воде. А возле камня стоят снятые сандалии. – Ты разве не слышал, что купаться нельзя? – с ухмылкой спрашиваю я, усаживаясь на камень напротив. Чех приспускает очки и смотрит на меня поверх них. Молча. Иронично. Спокойно. Как всегда. – Переживаешь, что сможет убить что-то из воды? – Нет, но… – В телеграмм-каналах сказали, – фыркает он. – Это говорят для людей, которые все равно полезут туда, куда не просят. – Я никуда не лезу, – ворчу, почему-то чувствуя, что последнее касается непосредственно меня, хотя по факту это неправда. – Ангел, верю, – кивает он. Поджимаю губы. Потом бесцеремонно отбираю стаканчик и делаю глоток. И закашливаюсь, потому что горло обжигает одновременно горечью и сладостью. И ещё горячо! – Что здесь, господи? Чех закатывает глаза: – Может быть, хоть это научит тебя думать, что пробуешь? Что за подростковые выходки? – Однако, смилостивившись, говорит: – Дабл эспрессо и вишневый сироп. – Какое извращение! – Бариста в ларьке с той стороны причала тоже так подумала, но, если обращать внимание на то, что думают другие, дорогой мой, то можно просто сойти с ума. – На его губах появляется улыбка, и я почему-то не могу отвести взгляд. – А оно тебе надо? Чех мягко накрывает мои пальцы, а потом ловко уводит стаканчик. – Как тётя Сара? – спрашиваю я, чтобы перевести тему. Чех усмехается: – Одесса… Если маму кто-то тронет – того мама похоронит. Раздражается, отводит что может, по утрам пьет кофе с коньяком. Иногда просто коньяк. Перед внутренним взором появляется Городовая, которая откидывает ракеты и беспилотники легким движением пальцев. Тем же самым движением, что сбивает пепел со своих едрёных сигарет. Жаль, что Городовая всего одна. – Велела передать, что ты балбес. Я приподнимаю брови: – Это ещё почему. – Разошёлся с такой девочкой. Приходится поднять футболку и показать ожог на боку. «Девочка» начала заигрываться и прекратила контролировать себя. Когда тебя прожигает одним прикосновением ладони, то следует хорошо задуматься, что будет дальше. И это она ещё не злилась. Чех внимательно изучает. Протягивает руку, обводит контур ожога… в воздухе. Не прикасаясь. Но мне почему-то становится легче. А ещё жарче. И во рту пересыхает. Наверное, не стоило садиться прямо на солнце. – Это соблазнение? – само собой хрипло слетает с моих губ. Чех смотрит на меня поверх очков. Иронично, мягко и в то же время с любопытством. – То есть это я сейчас тут тело оголяю, да? Резко опускаю футболку, становится жутко неловко. И правда, глупо до ужаса. Эти все шутки идут Чеху, но мне лучше уже про могилы и загробную жизнь, а не соблазнение. – С Антоном общаешься? – внезапно интересуется он и допивает свой жуткий кофе. Киваю, потом встаю следом за Чехом. – Да. Ездит туда-сюда. Когда рвануло, он был дома. Выбирался с котом под мышкой на волонтерской лодке. Чех что-то бормочет про Ябо, который потом орал как ненормальный. В общем-то, можно понять. Несмотря на врожденную склонность к повсеместному вредительству, к Антону он относится с какой-то хрупкой бережностью. Поэтому ни один раз пытался увезти в безопасное место. Ну как безопасное… всё условно. Только вот у Шуткача же две дырки в голове: одна для книг, вторая для упрямства. Удивительным образом это дает потрясающие плоды. – Пошли пройдемся, – предлагает Чех. – Пошли, – отзываюсь я. Только вот прогулка выходит короткой, потому что когда мы проходим мимо моего жилища, то как-то выходит само собой произнести: – Зайдем? Чех задумчиво смотрит на балкон со столиком. – А что у тебя есть? – Почему-то кажется, что в вопросе скрывается нечто большее, чем можно подумать. – Пиво с лимоном, – все же не смущаюсь я. – И бендерики. – Какой ужас. Всегда… так хотел. Я не выдерживаю, фыркаю и начинаю смеяться. Чех смеется тоже: – Уж думал, что ты меня будешь водить кругами, но так и не подумаешь накормить. – Почему не сказал, что голоден? – А догадаться? Крыть нечем. Догадывалка у меня и правда не особо работает. Поэтому решаю, что не стоит больше торчать у подъезда и завожу его в квартиру. Горячее дыхание, обжегшее шею, почему-то ни капли не кажется неправильным. Я замираю. Теряюсь ли? Нет. Я подсознательно всегда понимал, что это произойдет. Наши отношения никогда не переходили никаких рамок, но в то же время в какой-то момент все грани стерлись. Такое бывает, когда ты настолько хорошо знаешь человека и чувствуешь его, что совершенно не кажется диким, что ментальный контакт станет физическим. Это естественно. Как дышать воздухом. Летним, горячим, застывшим – ты не чувствуешь, как он входит в лёгкие, но при этом не падаешь замертво от удушья. Пальцы Чеха скользят от моего локтя к запястью, обводят выступающую косточку. Потом рельеф вен на тыльной стороне – всегда так в душную погоду. Поднимаются к костяшкам. Дыхание становится чаще. Он молчит. Я молчу. Не отталкиваю, но и будто не знаю, что делать. Отказываюсь признаться себе в очевидном. И в тоже время чуть склоняю голову к плечу, давая понять, чтобы продолжал. Чеху не нужны слова. Он все прекрасно понимает. Он сжимает мою руку. И в этот момент внутри словно лопается натянутая струна. Я резко разворачиваюсь и прижимаюсь к его губам. Сухие. Горячие. Невероятные. Соль моря. Зов ветра. Жар степи. Так бывает в южных областях, когда отъезжаешь от больших городов. И знаешь, что можешь не вернуться. Я сам не понимаю, как оказываюсь прижат к стене. Почему вдруг все вокруг становится совершенно неважным. Ведь есть только Чех. И то, что между нами происходит. Каким образом футболка упала на пол? Чех проводит языком по моей ключице. По телу простреливает молнией. Какое жуткое сравнение, но это правда. Воздуха почему-то не хватает. – Кровать… в комнате, – удается хрипло сказать и тут же задохнуться, когда его губы накрывают затвердевший сосок. – Хочешь там? – Совершенно невозмутимо. Будто мы сидим за столом и пьем чай. – У тебя есть совесть? – Думаешь, нам понадобится третий? В ответ съехидничать не получается, потому что, чуть не рыча, я хватаю его за черную ткань, бессовестно сминая ромб и тяну в комнату. Обмениваться колкими фразами мы будем потом. Всё потом. Кажется, я кожей чувствую смешок Чеха, хоть не произносит ни единого звука. Одежда разлетается в разные стороны. Клетчатое покрывало, обычно колкое, сейчас вообще не чувствуется, потому что возможно думать только о губах, которые сводят с ума. О руках, сжимающих бёдра. О стоящем члене, которых зажат между нашими телами. Все мысли вышибает начисто. Даже робкое, что, я до этого не спал с мужчинами. «Но ведь это же Чех», – возражает внутренний голос. До ужаса по-идиотски. Факт того, что он Чех, не меняет его пола. Однако почему-то мне кажется, что это всё естественно. Именно так. Ес-тест-вен-но. Тронуться можно. Сознание воспринимает происходящее какими-то обрывками. Пальцы в волосах. Влажная кожа. След от укуса. Широко разведенные колени. Самый лучший на свете голос. Собственная закушенная до крови нижняя губа. И низкий стон, который заглушает стук сердец. Больно. Прекрасно. Именно так, как надо. Поначалу кажется, что меня просто оглушило: от дыхания, движений, жара и тяжести тела. Но потом всё приходит в норму. И я уже сам начинаю двигаться, сжимая его плечи. В глазах Чеха есть что-то нечеловеческое. Черная бездна, в которую можно опустить ступню и с нетерпением ждать, когда жуткие изогнутые пальцы ухватят тебя за лодыжку. До сих пор не знаю, для чего он носит очки. Они ему не нужны. Наверное, чтобы меньше смотрели в глаза. Только вот сейчас ну никак не получается. Однако он снова склоняется и целует меня. Эти поцелуи совсем не похожи на Зоины. Другие. Мягче. Увереннее. Не такие сумасшедшие. Не прожигают, что, кажется, будто губы станут пеплом. Разрядка наступает ослепительно, не давая понять, где нахожусь. Будто одним махом вышибли сознание из головы. Это мой стон? С ума сойти. Никогда бы не подумал, что могу издавать такие восхитительно потаскушечьи звуки. Что удивительно, мне нравится. Я тяжело дышу, пытаясь прийти в себя. Глаза прикрыты, потому что нет сил даже открыть их. Губы Чеха касаются моей переносицы. На какое-то время мы просто замираем. Ничего не хочется говорить. Лежать. Молчать. Слушать, как за окном проезжают машины, и доносится металлический грохот моста. Наконец-то, когда удается посмотреть на Чеха, с губ срывается само собой: – Вот так тебя и приглашай в дом. Что это было? – А на что это было похоже? – невозмутимо интересуется он. Я закатываю глаза. – Можно не вопросом на вопрос? – Почему? Лёгкий толчок в бок заставляет его охнуть. Выглядит Чех, как оскорбленный кот, который не понял, за что с ним так. – Какой драчливый хозяин. А гостя будут кормить? Нет, с ним решительно невозможно. Но именно так я сейчас и хочу. – Будут, – отвечаю, чувствуя, как улыбаюсь совершенно счастливо и дурацки. – Как же иначе. А потом будет столик на балконе. И звёздное небо, под которым обязательно всё будет хорошо.