already doomed

Их привозит обшарпанный двухсоставный поезд, который проходит через Шигитори только транзитом. Мими с подругой Изуми сходят на опустелый перрон и тащат за собой скудный багаж: у Мими это чемодан на колесиках, у Изуми — всего лишь спортивная сумка. Пахнет машинным маслом, выхлопными газами, металлом. Больше никого нет. — На родных просторах, — говорит Изуми. Ее губы трогает легкая улыбка, и становятся видны два слегка выпирающих передних зуба, как у кролика. — Что испытываешь по этому поводу? — Тоску легкую. Изуми Харуки была уроженкой Шигитори и провела здесь бо́льшую часть детства, но после того, как ее отец получил повышение, переехала в город покрупнее. Здесь остались бабушка и дедушка. Оба умерли: дедушка вскоре после отъезда родных, бабушка — незадолго до нынешнего приезда внучки. В целом, похороны бабушки и навели Изуми на мысль о том, чтобы собрать в Шигитори материал для университетского проекта. Харуки учится на архитектора, она бойкая второкурсница и горит своим делом, иногда говорит о зданиях так много, как не говорит о живых людях. Конечно, это лишь звучит плоско — «здания». Это для Мими — «здания». Для Изуми это архитектура. Новый учебный год в самом разгаре: уже май. Мими странно осознавать, что она не студентка. Теперь не студентка. Недавно она доучилась на медсестру в колледже. Родители за примерное поведение дали ей время на отдых, вот — разрешили съездить с подружкой Изуми за компанию, но впоследствии нужно решить, что делать дальше: учиться, доучиваться, переучиваться или идти работать в поликлинику медсестрой. Мими не знает. Ей уже двадцать два года, а Изуми только девятнадцать. — Давай поймаем такси, — говорит Изуми, — и поедем на квартиру. — Я думала, мы будем жить в доме твоей покойной бабушки. — Ну-у, папа не разрешил! Тот дом на краю города, это не очень безопасно и комфортно. Папа позвонил старому другу, и нас устроили поближе к центру. — Удобно. Я не сопротивляюсь. У Изуми длинные черные волосы. Она носит круглые очки, военную ветровку с мужского плеча поверх разных свитеров, всегда с юбкой ниже колен, всегда темно-зеленые кеды. Атрибуты «дрянной девчонки» на миловидной, мягкой Изуми выглядят так же мягко и умилительно. Познакомились девушки во время какого-то студенческого мероприятия, на котором оказались питомцы разных институтов. Мими была ребенком меда, тихой и смирной отличницей, просаживающей зрение ночью за лампой и конспектами, а Изуми была глупышкой-первокурсницей строительного с архитектурным отделением и перед всеми хвасталась новыми кроссовками, которые ей подарил папа в честь успешного поступления. Мими сама по себе натура «интроверсивная», закрытая. Не до льда или камня, но в ее манерах была традиционная сдержанность: зажатый характер, слабая нервная система, субординация. Изуми же была лучистым ребенком, она блистала энергией и лезла, куда не просят. Вот — в итоге залезла в мирок одной студентки сестринского дела. Мими Токецу. В такси они сидят вдвоем на заднем сиденье. Мими отрывает взгляд от видов за окном: ничего интересного, провинциальное уныние — и кладет пальцы на пальцы Изуми. Та хихикает: «холодные». Проблемы со здоровьем. Изуми складывает свои ладони в лодочку, зажимая между ними заледенелые пальцы Мими. Таксист — мужчина в медицинской маске — кинжально взирает на двух девушек через зеркало заднего вида и вновь утыкается взглядом в дорогу. Мурашки по коже.

*

Их новое жилье — хорошо отремонтированная двухкомнатная квартира, не особо помпезная, но уютная. Немногочисленная кладь Мими легко умещается в шкафу, тумбочке и на краю раковины. Беззаботная Изуми вовсе закидывает сумку со шмотками, тетрадями и учебниками куда-то в угол и первым делом спускается в магазин «за вкусненьким». Конечно, такая разбалованная мелочь не умеет готовить «вкусненькое» сложнее, чем открыть пачку чипсов или заварить лапшу, так что все тяготы кулинарии ложатся на плечи Мими. Изуми еще хитро объясняет, что Миечка — медсестра и питание оно готовит здоровое, а сама Изуми — архитектор, и что она в итоге приготовит? бетон? салат из чертежей? а оно им надо? Весь первый день Харуки водит свою подругу по родным местам: показывает единственную школу, больницу, отводит в ресторан, где подают вкусное карри. По срокам у них двоих есть где-то пять дней, после чего за выходные нужно вернуться в город. Изуми говорит, что будет осматривать и фотографировать различные примечательные здания Шигитори. К примеру, синтоистский храм. Или постройки в доках. Можно еще сходить к заброшенному особняку — его архитектура представляет собой модернистское сочетание традиционного японского стиля и западного авангарда, эклектика, один из самых ярких закатов декадентства начала века… — Красиво ты его расписала, но осталось ли от него что-то, кроме развалин? — спрашивает Мими за столом. — Должно! Я посмотрю на днях… К вечеру они возвращаются домой. Шигитори оказывается провинциальным местом, не лишенным подобия шумной городской жизни в центре, однако по окраинам, как и полагается, правит вялотекущий, полусельский уклад. Еще есть порт — довольно важный орган в организме города, не сердце, но однозначно крупная часть кишечно-желудочного тракта. Он кормит захудалый городишко и не дает ему зачахнуть до, как сказала Изуми, «упадочного села в урбанистических декорациях». Во время прогулки Мими пытается понять, что же такого интересного Харуки увидела в архитектуре Шигитори, но — тщетно. Низкорослый, хилый город, искривленный, как сколиозом. И вокруг — только лес либо море. Две бесконечности и две стихии. Милая деталь: Харуки дарит подруге новую белую рубашку-поло. Не то чтобы у Мими не было две таких же. Эта ощущается особенной. Вечером они ужинают (полноценный прием пищи из прозрачного супа, риса с рыбой и зеленого чая), затем смотрят телевизор. Показывают какую-то забавную мыльную оперу. Изуми засыпает на диване под долгие, чувственные диалоги. Мими, завороженная и впавшая в некий транс под сиянием голубого экрана, вздрагивает, заслышав сопение подруги. Уснула, глупышка. Токецу накрывает ее пледом и сама ложится спать на футоне. Следующим днем Изуми уезжает по делам, даже не позавтракав. Первым делом она хочет посетить синтоистский храм: он вряд ли отличается от других, таких же прочих, но место в городе важное, с культурным значением, так что пропустить его в своем научном проекте было бы кощунственно. Мими остается одна. Сперва она сидит дома и смотрит телевизор: гулять по незнакомому городу как-то тревожно. Вскоре такое унылое занятия надоедает. Токецу надевает свежую, новенькую рубашку-поло под теннисную юбку и туфли-лодочки и, заперев квартиру, выходит проветриться. Время между утром и днем, поэтому на улицах нет плеяд школьников и сарариманов, лишь немногочисленные пешеходы и машины. Мими шагает по улочкам Шигитори и вертит головой. Что же Изуми нашла такого особенного в этой провинции? Может, ностальгия ослепила ее? Токио, Киото, Нагано — где угодно архитектура интереснее, чем здесь. Это если про Японию. По всему земному шару столько ярких, удивительных городов… и второкурсница Харуки выбирает свой родной Шигитори как материал для научного проекта. Патриотично, очаровательно, но скучно. Токецу покупает у уличного торговца две палочки митараши данго и перекусывает. Сладкое немного повышает настрой. «Может, приготовить сласти на ужин?» — думает Мими, оставляя за скобками невысказанное «чтобы порадовать Изуми»: эта мысль пронеслась так близко ко дну бессознательного, что была даже не плетением слов, а набором электрических импульсов, мелодией мыслей. Гул города забивает голову. Покружившись, Мими устает: пора домой. Одной — тоскливо. Особенно тоскливо быть наедине с собой в незнакомом месте, шумном настолько, что из-за него бурлит в черепе и пузырится серым веществом. Болит голова. Токецу прикладывает ладонь к правой половине лба. — Девушка, все хорошо? Вам помочь? — спрашивает незнакомец. — Все в порядке, я п… под контролем, — сдержанно отвечает Мими, даже не глядя на прохожего. — У меня есть телефон. Я могу вызвать скор— — Не надо! Шатаясь, Мими полубегом скрывается от незнакомца. В горле повисает ком тошноты. Пузырь лопается. Токецу замирает посреди пригородных жилых кварталов и озирается вокруг. Никого нет. То есть — совсем: палит знойное, весеннее солнце, улочки залиты светом, воняет перегретым мусором и цветущей природой, но людей нет. Их нет на тротуаре. Их нет возле домов. Их нет в окнах — ни силуэтов, ни отзвуков. Даже машины не проезжают. Только Мими посреди безлюдного дневного города. Жутко. Мими опирается спиной о фонарь и сползает белой юбкой на пыльный тротуар, не убирая руки ото лба. Желудок сводит неприятным чувством. Кости кажутся чужими в собственном теле. Людей вокруг нет. «Кажется, я заблудилась», — думает Мими. Нужно продолжать путь. Она преодолевает еще один квартал и находит [разбитое зеркало]. Небольшое, настольное. Оно брошено посреди тротуара. Разбитое зеркало слепо отражает пасмурное небо. Мими задирает голову. Небо голубое, почти безоблачное. Напуганная иррациональным страхом и измученная неврологическим проклятьем, она огибает зеркало по дуге. Сердце стучит как лихорадочное. Токецу сворачивает на углу. Перед ней оказывается та же палатка с едой, в которой она покупала данго. Продавец приветственно улыбается. Вздохнув, Мими стремглав шагает к заветным апартаментам, в которых они с Изуми арендуют квартиру. Безмолвная улица остается позади.

*

Студенточка возвращается ближе к вечеру. Мими к этому моменту разогревает ужин, составленный из остатков ее обеда и новоприготовленного риса в качестве гарнира. Изуми льстиво говорит, что пахнет о-очень вкусно, на что Мими отвечает растерянным кивком. За столом Харуки с набитым ртом рассказывает о поездке в храм. О встрече со священнослужителем; о том, как она сделает еще фотографий разных архитектурных объектов и поедет проявлять пленку; о том, как Шигитори совсем не изменился со времен молочнозубого детства — и это прекрасно. Мими сдержанно улыбается. На ее щеку попадает рис, вылетевший из неугомонного рта Изуми вместе со словами. За полезным ужином следует и десерт: Мими достает из морозилки заранее купленное мороженое в ведерке. Изуми, пискнув «ух ты!», вешается на шею, и они вдвоем съедают половину за просмотром телевизора. От съеденного мороженого мозг Токецу немного подмораживает. Вспоминаются внезапная головная боль и ужасающе-пустые улицы дневного города… Изуми лучше не знать. Вкусно зевнув, она говорит, что ей пора баиньки, — и уходит. Ее футон в соседней комнате. Мими желает подруге спокойной ночи, ставит ведерко мороженого в морозилку и, выпив дурновкусной воды из-под крана, вскоре сама ложится. Ночью Мими внезапно просыпается от позыва в туалет — и от странного стука в дверь. Настойчивое стучание не прекращается на протяжении двух минут. Тело Мими реагирует соответствующе: с одной стороны она дрожит как осиновый лист, с другой — скоро не выдержит и намочит постель. Хочется «делегировать» — какое умное слово — проблему на хрупкие плечи Харуки, но это трусливо. Жалко. Наконец, Мими слезает с постели, идет через комнаты, останавливается у входной двери и боязливо заглядывает в глазок. У входа никого нет, лишь неразборчивые силуэты беспорядка в ночном подъезде. Стук прекращается. Кажется, ночной визитер убежал. Проходит еще несколько минут. «Чертовы хулиганы! Очень смешно разводить шум в жилом доме в два часа ночи», — Мими отлипает от двери и, полуживая, заходит в уборную. Ее немного колотит. Собственный стук сердца кажется таким же инородным, как услышанный ранее стук об дерево. Покинув туалет и не почувствовав столь желанного облегчения, Мими шагает в спальню и — замечает свет на кухне. Приближается. На кухне у холодильника, на прохладном полу, сидит Изуми и давится остатками мороженого, грубо орудуя ложкой в ведерке. Непричесанные волосы свисают черным жгучим лишайником — по крайней мере, они выглядят, как висячий лишайник на ветках деревьев. Привычных очков на ней нет. — Ты чего, Изуми? Харуки отрывается от мороженого, оставив ложку во рту. Мими поглаживает локоть. — Та вот, на ночной жор пробило. — Изуми, клацнув зубами по стальной ложке, кладет ее в ведерко мороженого. На нем написано «VANILLA ICE CREAM». — Я тебе оставлю. — Хорошо… — Мими задумывается. — Ты нервничаешь? — А? Почему ты так решила? — Скажи честно, ты испытываешь тревогу или беспокойство, находясь здесь? По Харуки отчетливо видно: в правом глазе у нее лопнул капилляр. Красное в глазу перекликается с синяками под глазами. Изуми неловко облизывает и так чистую ложку, как бы давая себе отсрочку на ответ. — Возможно, нервничаю, — признается она. — Я чувствую это, Изуми. Извини, если лезу в не свое дело. — Спасибо, что поехала со мной. Я бы одна не смогла. Без Мимички страшно… в Шигитори не осталось моей родной крови, а люди вокруг стерли меня из своей памяти… я лишняя в родном городе. Под конец голос Изуми трогает дрожь. Взгляд этой девушки, разбитой студентки, уронен в ведерко мороженого, полного колючего холода. Мими подходит ближе, присаживается и приобнимает подругу за плечи. — Мне тоже жутко от Шигитори, но это потому, что мы слишком разбалованы нормальной городской жизнью. — Мими кладет голову на плечико Изуми. — Все хорошо. — Спасибо тебе, спасибо, Мими-сама, — плача, шепчет Изуми, шепчет себе под нос: плевать, услышат или нет. — Я так ценю тебя… ценю твою взрослость и взвешенность… ты такая крутая подруга! И терпишь такую тупицу, как я! — Ну-ну, расплакалась, рёва. — Мими слегка пугается и водит ладонями по плечам подруги. — Я так скучаю по ба и дедушке… мне не хочется возвращаться в пустой отчий дом. — Тебя никто не заставляет. Изуми тихо плачет. Мими разворачивает ее и прижимает к своему телу, своей мягкой, теплой груди и перебирает развороченные волосы Харуки. Токецу осмысляет сказанное. Она и раньше осознавала, что является старшей для юной первокурсницы (ныне второкурсницы), но только сейчас распробовала в полной мере, что это значит. Получается, им обоим не хотелось ездить в этот проклятый городишко, но не хотелось по отдельности, а вместе — так сразу в первых рядах на поезд… забавно. Мими-сама. Старшая Токецу — не старшая медсестра, но что-то другое, более личное, между старшей сестрой и учителем. — Иди спать. Нужен отдых. Тебе завтра еще работать, — говорит Мими. — Да, верно… — Изуми утирает глазки от слез. — Извини. Что разревелась и взяла мороженое без спроса. — Ничего страшного. Для Шигитори это очень безобидный ужас, ха-ха. Все-таки на ней — хрупкой медсестричке Мими — есть бремя ответственности за столь юную деву. Приходится бороться со своей трусливостью. Токецу обнимает подругу и трется носом о ее щеку. Харуки то ли хихикает, то ли всхлипывает. Кажется, ей хорошо. С утра Изуми, не выспавшаяся, но морально инициативная сквозь телесную безынициативность, собирается в доки. Мими просыпается в еще более разбитом состоянии: в голову как будто напихали ваты и залили прогорклым маслом, — но виду не подает и ставит условие, что поедет с Изуми. Общительная второкурсница, конечно, не отказывается от приятной компании. Они добираются до корабельного дока на автобусе. Их высаживают возле рыболовного магазинчика с глупым названием «ЛЮДОРЫБ». Мими морщится. Морской шик — куда уж ей, сухопутной? Магазин представляет собой шаткую деревянную лачугу голубых цветов, обвешанную рыболовными сетками и заставленную различным ловчим оборудованием: какие-то жестянки, ловушки-клетки, лодки… внутри, очевидно, еще больше. — О-о, кадр! — Изуми фотографирует городскую достопримечательность. — В нем есть что-то… людское! и даже рыбное! — Ты умеешь находить… необычное… в обычном, — мягко соглашается Мими и криво улыбается. Док пахнет рыбой, влагой и сыростью — это ожидаемо. Среди букета ароматов пробивается неопределенная гниль и — запах машинного масла. Подобное вскруживает голову до тошноты. По Изуми это, кажется, тоже бьет: походка замедляется, на лице играет детская растерянность. Мими хочет блевать. Они вдвоем петляют по тесным улочкам припортовой зоны: жилые здания чередуются с техническими, местами попадаются бары, промышленные и рыболовные магазины, и над урбанистическим ландшафтом возвышаются подъемные краны, подобно первобытным гигантам. Люди вокруг разные: и усталые старушки, и дурашливые дети, играющие в прятки, и многочисленные моряки с механиками, и более подозрительные элементы в солнцезащитных очках и дорогих куртках. Токецу внезапно догадывается, что порт так-то очень криминогенное место, потому что это рассадник контрабанды. Малютка Изуми, как и полагается инициативной безмозглой второкурснице, лезет в самые ужасные щели ада, потому что ей, мягко говоря, не сидится на месте. Харуки делает с десяток кадров порта. Индустриальная гетто-архитектура восхищает студентку — так, как мерзкие, склизкие сюрреалистичные картины восхищают искушенного искусствоведа. Мими не понять. Небо темнеет. Мими уже тошно от рыбной вони. Придется выстирывать одежду. — Мимими-и, — канючит Изуми и хватает подругу за локоть. — Пошли в бар… — Зачем? — дергается Токецу. — Я хочу попить пива или нихонсю… — Зачем? Изуми морщит лицо и вкрадчиво шепчет: «Ну же, Миечка, не будь занудной…» Мими думает, что этой наглой малявке официально алкоголь не продадут, несовершеннолетняя еще, но разве в подобных портовых забегаловках кого-то волнует количество лет у молоденькой студентки? Напоят и еще как. Если не Мими, то какие-то небритые, пропахшие рыбой и морем мужики. Токецу вздыхает. По-хорошему лучше никуда не идти, но она — скучная девочка-отличница, а Изуми все интересно, особенно в родном, полузабытом городе. Нельзя оставлять ее в одиночестве. Нельзя оставлять себя в одиночестве. Улыбнувшись, Мими вздыхает и гнусавым голосом отвечает: «Я не зануда-а», — после они сворачивают в нечто, похожее на бар с бильярдом. Внутри крутится сигаретным дым под потолком. Играет тихая музыка, ряженная под джаз или лаунж. Людей не то чтобы много: моряки, люди-в-дорогих-куртках, пара портовых шлюх в углу. Изуми сразу занимает место возле бара. Мими садится рядом. Ближайший посетитель находится к ним через два стула — хорошее расстояние, безопасное. Заказывают по кружке пива. Сто́ит так же дешево, как вода. Бутилированная вода в центре Н***, где Мими и училась. — Здесь своя атмосфера, — говорит Изуми и пригубливает пиво. Пена остается у нее на кончике носа. — Я думаю, такая атмосфера называется «пассивное курение». — Мими снимает пенку с вздернутого носика Харуки. — Но лучше запах сигарет, чем рыбный, честно скажу. — Извини, что вожу тебя по таким вонючим местам… Все-все материалы я буду использовать для проекта, наши мучения не будут напрасны… — Вонь — не самое страшное, что есть здесь. Токецу затыкается. Лишь бы не скатиться вновь в морализаторский бред. Пробует пиво, на вкус — дрянь полная, но Мими никогда и не была фанаткой алкоголя. Изуми уже осушила кружку на треть. — Не пей так быстро, опьянеешь, — говорит Мими. — В этом и суть, ну, — дуется Изуми. — Из канавы тебя вылавливать я буду? как рыбку? — Я умею пить, не надо тут! Мими посмеивается. Слегка. Изуми уверенно припадает к кружке и вбирает в себя еще пива. Подходит бармен, уточняет, не нужны ли какие-то закуски. Мими отказывается. Ее локоть почему-то липкий: кажется, угодил в алкогольное пятно на стойке. В плане спиртного Изуми более фривольна и уверенна, чем Мими. Если Мими выпивала несколько раз по вынужденным мероприятиям (и один раз, когда ее отверг какой-то старшекурсник, и она решила залиться дешевой водкой с брусничным соком), то Харуки относится к тому типу людей, что с радостью идут в бар после тяжелого трудового или учебного дня, со всем коллективом, будь то коллеги по работе или одногруппники. Пару раз Мими забирала безобразно-пьяную Изуми и отвозила на такси за свой счет. Несносная малявка. Зато под алкоголем Изуми плавится и становится еще нежнее, еще ласковее, будто растаявший, карамелизированный сахар. Подруги болтают. Токецу пьет очень медленно, а Харуки уже заказывает вторую кружку и отвечает таким невинным взглядом, что тяжело бороться с желанием не споить такое безобидное существо. Говорят о всяком, но в основном об учебе. Университет (и школа) играли в жизни Мими большую роль, у нее даже толком хобби не было, кроме телевизора и некоторых развлекательных исторических романов. Возможно, будущая работа сможет заполнить прореху в жизни, но Мими воодушевления не чувствует. «Мими, мне нужно пописять», — с убийственной честностью говорит Изуми и отходит. На стойке остается ее кружка с пивом на дне. Мими растерянно кивает, немного подбитая алкоголем и окунутая в проспиртованный аквариум собственных мыслей. Изуми нет уже долгое время. Посетители приходят и уходят, вокруг появляются новые лица. Мими изъедается дискомфортом. Пива остается на два маленьких глотка. Изуми до сих пор нет. Токецу оглядывается назад и цепляется взглядом за странного мужчину в медицинской маске и чистом, ухоженном пальто. Тот смотрит на Мими в ответ. Мужчина не сидит за столиком, не пьет пиво, не играет в карты, ни с кем не треплется о жизни — лишь стоит чуть поодаль от входа, так, чтобы не мешать входящим, но и не быть слишком далеко. Как будто сохраняет траекторию мгновенного отступления. Мими пару раз вертит головой, типа она не пялится, а рассматривается помещение: тусклая лампа, старый рыбак, пятно на полу… Мужчина даже не скрывается. Его взгляд, как гарпун, впечатан в фигуру Мими Токецу. «Есть ли смысл пожаловаться кому-то? — думает Мими и сводит ноги в коленях. — Это выглядит как преследование». С высоты своего снобизма она не верит, что кто-то из здешнего контингента заступится за нее. Нужно проваливать. Бежать. Однако, нельзя оставлять Изуми. Если не Токецу, то глупышка Харуки станет объектом наблюдения: больше молодых девушек здесь нет. Мерзость. Мими разглядывает водянистое пиво на дне стекла, пока ее разглядывает параноидный маньяк. Его глаза мертвые, рыбьи. Бездушные. Чьи-то руки касаются загривка Мими… — И-извини, что так долго. — Изуми обнимает подругу со спины, пьяно утыкаясь в ее волосы. Такая холодная… — Я думку какую-то словила, замедлила. Токецу поворачивает голову — и таинственного незнакомца уже нет. «Пошли отсюда», — говорит она. Харуки не спорит. Вдвоем они расплачиваются, покидают заведение и бегут на последний автобус. Рыбная вонь будет их преследовать до самого дома.

*

Утром Харуки мутит: туман в голове, сухость во рту, непреодолимая жажда. Из желудка выходит два рвотных кома. Посовещавшись, две подруги решают, что это злополучное похмелье — самое первое за всю алкогольную историю Изуми. Мими немного назидательно ругает несносную студентку, вбрасывает пару изречений о вреде алкоголя и советует никуда все же не ехать сегодня. Харуки, осушив очередную кружку воды, отвечает, что дней на работу совсем ничего, нужно действовать. — Я хотела съездить в поместье заброшенное, — говорит Изуми, натягивая полосатую «битническую» водолазку, — но в таком состоянии за город мне лучше не выезжать, я думаю. Лучше доделать материал в черте города, а затем можно и поместье обследовать, и — если время останется, мало ли! — посетить деревню. — Не знала, что неподалеку есть деревня, — отвечает Мими и садится на подлокотник дивана. В ее руках — чашка несладкого чая с блюдцем. — Я один раз была в ней. Маленькая была, на фестиваль какой-то традиционный повезли. Харуки останавливается у зеркала в полный рост. На ней уже есть ковбойские небесно-голубые джинсы, незастегнутые и без ремня, — в отражении виднеется белый треугольник трусов — и сверху полосатая водолазка, облегающая тело так, что можно увидеть контуры чашечек лифчика под тканью. Мими отводит взгляд и пригубливает чай. Не туда она смотрит, конечно. — Ты не видела мой ремень? — спрашивает Харуки. Под глазами у нее легкие отеки от выпитого. — Посмотри в коридоре, ты его бросила на обувную полку или на обувь. — Ну и пьянь я, конечно… Мими провожает подругу взглядом и кричит вслед: — Эй, может, давай я с тобой поеду? — Не надо, тебе будет скучно, — отвечает Изуми, бряцая ремнем. — Можем после того, как я закончу, сходить в новый ресторанчик рамена. Тебе не придется готовить! — Ага, зато придется платить, — ворчит Мими в чашку, но эти слова слышит только чай. Перед выходом Изуми накидывает куртку и обувает кеды. Несмотря на месяц май, погода весьма прохладная — не всегда, но периодически природа будто впадает в субдепрессивное состояние и холоднеет, без причины, по своему внутреннему циклу. Ночью было где-то восемь градусов всего. Много дождей. — Не хочешь ты, чтобы душная Мими мешалась, да? — напоследок спрашивает Токецу и слабо улыбается, с легкой беззлобной издевкой. — Ну Мими-и, не обижайся. Ты офигенная, но я хочу поработать в одиночестве. Если честно, Мими не то чтобы хорошая помощница: фотографировать не умеет, чутье кадра у нее будто смещенное, сломанное, как погнутая линза; опрашивать и интервьюировать людей ей сложно, особенно по истории зданий; из полезного — хорошо работает с архивами, делает конспекты, но пока в библиотеку им двоим не нужно, ведь не закончена практическая часть. Остается сидеть дома, как верная домохозяйка. Смотреть глупенькие мыльные оперы, готовить еду, гулять в радиусе двухста метров от дома — не слишком далеко, чтобы не потеряться. «Пока-пока!» Изуми уходит на автобусную остановку. В квартире становится очень тихо. Изуми не возвращается. К обеду ее нет. Мими списывает все на то, что занятая и несносная второкурсница опаздывает. После обеда ее тоже нет. Мими перекусывает какими-то крекерами, купленными самой Изуми между делом, и ждет пропавшую. К вечеру ее нет. Делать что-либо поздно: на улице ночь, бродить по незнакомому городу в темное время суток сродни самоубийству, обратиться не к кому, звонить некуда. Мими жалеет, что осталась дома. Уснуть не получается где-то до трех ночи. Лежа на футоне, укутавшись одеялом по шею, Токецу вздрагивает от каждого шороха и в любом скрипе слышит вернувшуюся Харуки, но — это либо соседи, либо другие стихийные звуки. Беспокойная, Мими засыпает после трех. Утром Изуми тоже нет. С тяжелым сердцем Токецу звонит по домашнему телефону отцу подруги. Тот не выдает своего напряжения — если оно и было, — но обещает сам связаться с полицией и организовать поиски. На обед Мими пьет чай, глядя в окно. За последние сутки она ничего, кроме тех самых крекеров, не ела. В голову приходит мысль повторить маршрут Харуки: храм, порт — вдруг оно даст зацепку, куда могла поехать пропавшая? Она же не говорила, какие объекты хочет изучить в городе. Может, она все же поехала в поместье? Мало ли. Так или иначе, бездействовать нельзя. Не позволяет совесть.

*

Старый каннуси помнит про Изуми и с улыбкой рассказывает про «бойкую девицу», которая фотографировала все подряд и бодро интересовалась историей храма, каждой его трещиной, каждым пятном. Мими уточняет, не говорила ли посетительница о своих дальнейших намерениях. Может, хотела куда-то еще съездить? Каннуси размышляет некоторое время и отвечает: порт и старое поместье. Видимо, это неизбежно: Токецу придется вернуться в смердящий рыбный ад. Ради Харуки. …порт дает больше наводок. Некоторые матросы видели молодую девушку в армейской куртке и полосатом свитере, ее фигура проносилась мимо рыбных рядов и пропадала в щелях между лачугами. Очевидно, у нее была какая-то своя цель, ведомая только ей. «Ты вряд ли ее найдешь, если будешь одна», — говорит один из матросов на перекуре и стряхивает пепел сигареты себе под ноги. Горящая зола падает между грязным сапогом и покрытой мертвецкой пленкой рыбьей головой. Мими тошнит. «Припортовой район построен очень паршиво, это ж без пяти минут гетто, здесь аренда самая дешевая», — поясняет моряк. «Интересно почему», — думает Мими, прикрывая нос и рот ладошкой. Что же могло вынудить Изуми затеряться в лабиринте портовых построек? «Ты милая девушка, кхм, позволишь сделать себе подарок?» — щербато улыбается матрос и тушит сигарету ногой. Домой Мими едет с пакетом селедки.

*

Вечером того же дня Токецу докладывает Харуки-старшему о своих успехах. Тот все старательно выслушивает, повторяет «угу» и «так» — на секунду Мими кажется, что она делает все верно, но ее обрубают: «Это все очень хорошо, но больше не занимайся самодеятельностью. Я попрошу полицию как следует прорыскать док, но такой хрупкой девушке лучше не соваться туда». Мими растерянно соглашается и слышит гудки. На кухонном столе лежит вонючий пластиковый пакет селедки. Ближайшие пару дней поиска не увенчаются успехом. Токецу каждый вечер говорит с отцом Изуми, они что-то обсуждают, сотрясают воздух, занимают линию связи, но чем дальше — тем меньше их беседы имеют какое-то наполнение, становясь словесным синтепоном. Изуми не могут найти. Харуки-старший чахнет. Его голос угасает, делается усталым, подавленным. Мими жутко. Их поездка все ближе к концу. Никакого отдыха: Мими не отрывается от телевизора, иногда выходит за продуктами и готовит быстрорастворимую лапшу, но — это ощущается невыносимо изматывающим. Тает надежда на то, что Изуми сама вернется в квартиру, бросится в объятья, извинится за свое отсутствие. Сожаления на вкус как пресная лапша из комбини. Предпоследний день знаменуется головной болью и тошнотой. Мими просыпается на грязном футоне, с мусорным мешком почти под боком. Пяткой она задевает пустую баночку лапши с оставленными палочками внутри. За окном пролетает голубь. Небо свинцовое, как и всегда. Голова гудит, и под ней такая плоская подушка, неудобная, — обстоятельства складываются, один плюс один, и становится вообще тошно. Некое чутье велит Мими отправиться в порт. Не дождавшись обеда, Токецу одевается, кое-как причесывается, выходит из опустелой квартиры и садится на автобус. Док встречает рыбной вонью и кривым оскалом трущоб. Портовые краны замирают и внимательно следят за передвижениями маленькой медсестрички в лабиринте построек. Ноги выводят Мими на замусоренный пляж неподалеку от порта. Среди разбросанного мусора: пивных банок, пластиковых контейнеров, черных мешков, забитых под завязку, — на сером песке лежит тело молодой девушки. Подгнивший труп, покрытый гнилостными пятнами, с выпущенными кишками. Ноги у тела срощены в уродливое подобие хвоста, неравномерно покрытое серебристой чешуей. На шее виднеются жабры. Слева они изувечены ножом, возле сонной артерии, и вокруг головы песок пропитан кровью. Очки тускло отражают приглушенный солнечный свет. Лицо сохранилось очень хорошо: его не тронули ни мутации, ни лезвие клинка. Мими узнает Харуки Изуми, второкурсницу архитектурного. Подле ее правой руки валяется окровавленный рыбацкий нож. Токецу сгибается пополам и блюет на пляжный мусор. Дважды. В уголках глаз собираются слезы. Одежда и рюкзак Изуми лежат в нескольких метрах левее. Токецу не находит ни предсмертной записки, ни каких-либо очерков о произошедшей трансформации. Разве что в бумажнике обнаруживает два фото: на первом изображено все семейство Харуки, стоящее на фоне бабушкиного дома в Шигитори; на втором — Изуми и Мими. Две подружки неловко обнимаются на каком-то мероприятии, и дурашка Харуки будто нюхает волосы Токецу, а та с отстраненным взглядом смотрит мимо камеры. Мими плачет. Ужасно смердит рыбой.