Утро

Я встаю рано, как только лёгкая дымка рассвета начинает тихонько закрадываться в ночную тишь, и птицы срываются, как оголтелые, криком из-под крыш домов. Слишком часто последние полгода я даже не ложусь, чтобы насладиться этим спокойным умиротворением ночно-рассветного кордебалета. Наверное, из-за этого Ева говорит мне, что я похожа на воскресшего по случайному мановению руки некроманта покойника. Она злится, что я окончательно сбила режим и не высыпаюсь. А я целую ее в висок, улыбаясь, и продолжаю делать по-своему. Каждое утро, как отдельный ритуал. Я выпутываюсь из теплого кокона одеяла, в котором просиживаю ночь невылупленной куколкой. Обязательно натыкаюсь ступней на расставленый скоп чашек, что появляются в несколько рядов вокруг меня ночью. Беззвучно ругаюсь, скача на одной ноге, попутно продвигаясь в кухню по темному коридору, куда не проникают лучи солнца. Стараюсь действовать как можно более тише, чтобы не разбудить Еву. На кухне уже ждет кофейник и полочка над кухонным столом, где спрятаны мои годовые запасы всевозможных сладостей. Ставлю кофейник на огонь, терпеливо выжидаю, пока кофе сварится, стараюсь не коситься на полку. Когда бездонная кружка с нарисованной на ней акулой ("это ты, такая вредная и зубастая" – приговаривала Ева, всучивая мне кружку, больше похожую на ведро по габаритам, после очередного дня моего вытья, что все кружки в квартире слишком малы для нормальной порции кофе) наполняется ароматами моего пленочного детства и каких-то жутко приятных воспоминаний, не сдерживаюсь. Тяну с полки несколько марципанчиков в хрустящей обёртке. Желудок недовольно урчит, он явно не в восторге от выбора завтрака. Но кто его спрашивал, спрашивается? Залезаю на широкий подоконник кухонного окна, специально выбирала квартиру с такими вот широкими подоконниками. Цепляю головой подвешенную в вязанной корзинке дисхидию, разросшийся плющ, который нежно называю Мидией, сокращая от Артемиды, как ее величает Ева. Наблюдаю сонно за проезжающими на улице редкими машинами, останавливаю взгляд на старичке, одиноко сидящем на лавочке с книгой. Он делает так почти каждый день, иногда замечает меня в окне, и мы махаем друг другу рукой. Слышу шлепанье босых ног. Разбудила-таки. Недовольно-сонное лохматое чудище выкатывается в кухонный проем. Волосы прилипли к щеке, она выглядит до безумия мило.... пока не начинает ворчать. – Дурында ты Линка, сама не спишь, и меня будишь! – Спросонья она не очень четко разговаривает, а я таю от этой детской заспанности. – Бу-бу-бу-бу-бу! – Кривляю ее, и улыбаюсь во все тридцать два. Она щурится, присматривается ко мне. – Это что, опять марципаны? На завтрак? Чтобы потом опять нихрена не есть в течении дня?! – Ева ощетинивается. Я пожимаю плечами, продолжая улыбаться. – Я в душ, сейчас злобно смою с себя сон и приду пичкать тебя едой. – Звучит, как ультиматум. Чудище ушлепывает в ванную, и какое-то время я продолжаю зарываться в свои мысли и наблюдать за вступающим в силу днём. А затем она возвращается. Мне так нравится, что она всегда возвращается, во что бы то ни было. Приходит такая свежая, в майке и трусах ко мне, все ещё угрюмая, обнимает и клюет в щеку. Ставит сковороду на плиту. Разбивает три яйца, посыпает солью и перцем. Яйца шкварчат и тут же схватываются белым и жёлтым. У нее всегда получается сама красивая в мире яичница. Я не люблю яичницу, но я люблю Еву, потому хотя бы одно яйцо в себя втисну. Она мелко режет помидоры и огурцы, замешивает салат, добавляет всевозможные специи, которыми просто одержима, и которых у нас стоит целый коробок. Приносит тарелку с пахнущей на всю кухню яичницей мне под нос, отбирает пустую чашку из-под кофе и ополаскивает ее в раковине. Все это делает молча и угрюмо, но уже чуть растаяв. Залезает ко мне на подоконник со своей вилкой и первая начинает разделываться с яйцами и салатом. Я вяло тыкаю вилкой еду. Еву это бесит, и она подносит вилку мне ко рту, сначала активно подув на ее содержимое. Улыбаюсь, жую. – Мне пора собираться, я уже опаздываю на пару. – Каждое утро она огорчает меня этой новостью. Я всегда жду, что она скажет "да, к черту все, сегодня гуляю", но такое случается крайне редко. – Тебя провести? – Нет, я сейчас быстренько собираюсь и побегу. Пытаюсь скрыть грусть. Она всегда отказывается, чтобы я ее проводила. Раньше ей это нравилось. Почему? Ева забирает у меня из рук уже пустую тарелку, большую часть которой умяла самолично, кидает ее в мойку, уже было выбегает из кухни, но тормозит на полпути и возвращается ко мне. Целует ещё раз в щеку, берет в свои ладони мое лицо и взглядывается мне в глаза. – Почему ты обижаешься? – Спрашивает бескомпромиссно. – Я не обижаюсь. – Отвечаю, по инерции отводя взгляд в сторону. – Врешь. Ты расстроена. Она знает обо мне все. Краснею, чувствую, как горит лицо. – Ты меня не любишь? – Черт, какое же я малое дитя. Лина, тебе двадцать четыре, какое "ты меня не любишь"?! Ненавижу себя. Ева вздыхает. Прислоняет свое лицо к моему настолько близко, что наши носы соприкасаются. – Лина. Я. Тебя. Люблю. – Четко и обезоруживающе-искренне проговаривает каждое слово. – Собирайся, проведешь меня до остановки. Чмокает в губы и ускользает, как ни в чем ни бывало, собираться. А я сижу на окне, счастливо и по-детски улыбаюсь. Я так чертовски счастлива. И она меня любит. А я люблю ее. Спархиваю с подоконника взбалмошной чайкой и бегу натягивать джинсы. Когда день окончательно вступает в свои права, мы ускользаем вместе с утром, застывая в моменте непослушными детьми. А солнце смеётся вместе с нами и подсвечивает дым от моих сигарет. Я так люблю ее, и так нехотя отпускаю в железные зубы автобуса, к другим людям. Ревную. Ко всем и каждому, кто хотя бы посмотрит на нее. Люблю. Люблю, люблю, люблю....