Продолжая случайности

В дождливое утро следующих выходных Микеле проснулась, зевнула, открыла глаза и с громким криком дернулась прочь от края кровати, врезавшись в стену плечом. Ответом ей были нескончаемые цветистые извинения – Ретти каким-то образом не предположила, что она может испугаться, спросонья увидев перед своим лицом другое. Оказалось, гостья хотела предложить ей сходить выпить кофе. – Хорошо, если ты пообещаешь больше не возникать в моей квартире без приглашения. Пока Микеле заправляла кровать, умывалась, неспешно выбирала одежду, Ретти не сводила с нее глаз. Микеле все устраивало. Как мог не устраивать столь заинтересованный взгляд? – Я думала, ты одеваешься… скучнее. Микеле закончила подвязывать на талии ленты нежно-сиреневого топа с пышными полупрозрачными рукавами. – Почему? Ретти огляделась, провела рукой по пушистому кремовому ковру, на котором сидела. – Квартира у тебя такая строгая, стрижка обычная, даже уши не проколоты. – Простая ты душа, – вздохнула Микеле, затягивая темно-фиолетовые брюки. – Квартира съемная, а в декоре я ничего не смыслю, стрижка привычная и хорошо мне подходит, уши не проколоты потому что я не люблю серьги. Зонт у тебя есть? Ретти похлопала по темной тканевой сумке, раза в три большей, чем в прошлый раз. Микеле кивнула и с сомнением оглядела спутницу. Легкая светлая блузка, короткая струящаяся юбка, расшитая васильками. Простые темные лодочки. – Не замерзнешь? Ретти мотнула головой. Бусины в заплетенных в тонкие косички волосах стукнули друг об друга. – Ну как знаешь. На всякий случай Микеле все же надела куртку. Конечно же, эта куртка скоро оказалась на реттиных плечах.

***

Когда Ретти обратили, ей было двадцать два. Она должна была вскоре умереть от чего-то неизлечимого (сама она не сказала, Микеле не стала уточнять), и как всегда в этом случае обращение было предложено ей как опция. Единственное, что Ретти действительно согласилась. Практически моментально. – У меня были дела по работе незаконченные, куда б еще я делась. Заявление было пугающее и произнесенное со столь же пугающей легкостью, и Микеле не бралась предполагать, какая доля его была правдой и какой долей правды было оно само. Работала Ретти, к слову, проект-менеджершей. И имя свое – Амаретте – после обращения выбрала сама. Кто бы сомневался. С момента обращения прошло четыре года, так что они были физические погодки, но ментальное развитие обращенных вампиров и вампирш несколько замедлялось, так что Микеле оставила за собой право видеть Ретти младшей. Они просидели в кафе – милейшем местечке, которое Микеле почему-то никогда не замечала, – несколько часов, плавно перетекая в диалоге с работы на образование, с образования на детство, с детства на сны, со снов на сексуальные предпочтения, с предпочтений на прошлые грустно-смешные одноночные встречи, и лед у Микеле в кофе все таял и таял. Она никогда не умела говорить и есть одновременно. Они взяли номера подруга подруги. Договорились видеться чаще. И потом их обеих месяц не отпускала работа.

***

– Нервничаешь? Ретти сидела на ее кровати, уткнувшись взглядом в ладони, и уже минуты две перебирала пальцами. Микеле коснулась их влажным боком стакана воды со льдом, Ретти забрала его и не глядя сделала глоток. Закашлялась. – Какой кошмар… Спасибо. – За что? – Микеле села рядом. Ретти кивнула на стакан. – А-а. Пожалуйста. Слушай, нам же не обязательно сексом заниматься. Мы можем просто фильм посмотреть, или там поговорить про раздражающих знакомых. М? – Я знаю. Но я же хочу. – Тогда в чем проблема? Она поставила стакан и уткнулась лицом в ладони. – У меня очень мало опыта. А верхняя без опыта это… Нелепо до ужаса. – Ты ведь понимаешь, что все верхние в какой-то момент были верхними без опыта? – Да, но легче это не делает. Я не хочу быть нелепой. – Почему? Ретти резко отняла руки от лица и прижгла ее острым взглядом серых глаз. – В смысле почему? Потому что это унизительно. Микеле упала на кровать, раскинув руки, удержавшись от соблазна пошутить про кинк на унижения, и почти пропела с привычностью подруги-терапевтки. – По-че-му? Ретти промолчала, выдохнула и заговорила снова. – Моя роль – брать на себя контроль, ответственность за ситуацию, внушать какой-никакой трепет, мне должно быть просто довериться. О каком трепете и доверии будет идти речь если я двух слов не смогу связать? Микеле повернула к ней голову, улыбнулась и произнесла театральным шепотом. – Хочешь скажу секрет? Можно испытывать трепет, смущение, желание слушать и что угодно еще перед человеком, которая иногда не знает, что говорить. Ей такой еще и доверять можно, представь. Ретти закатила глаза, но выражение лица у нее стало полегче. – Пожалуйста, не говори, что ты еще и психотерапевтка. – Я только дизайнерша, Ретти. Просто очень умная. – Ну-ну. – Слушай, давай начнем с простого, – Микеле села. – Говори мне, что делать. Не обязательно сразу эротику, что-нибудь простое. Вроде закинуть ногу на ногу или сказать тебе что-нибудь. Чтобы ты почувствовала контроль. Ретти встряхнула головой, и когда она снова подняла лицо, взгляд у нее был намного чище и тверже, а осанка – как-то уверенней. – Можно. В любом случае что-то делать надо. Микеле приглашающе развела руками. – Вся твоя. Ретти прищурилась. – Убери волосы за уши. Микеле заправила за уши короткие темные пряди. – Мне нравятся твои ушки. Милые такие, топорщатся немного. – Именно поэтому я так обычно не делаю. – И зря, – Ретти отклонилась, упираясь руками в кровать, и испытующе наклонила голову. – Закрой глаза. И коснись кончика носа. Теперь другой рукой. – Мы проверяем мою координацию? – И прекрати свои дурацкие шуточки. Микеле открыла было рот. Закрыла. – Вот и умница, – в голосе слышалась улыбка. – Смотри-ка, ты начинаешь понимать настрой. Ретти хмыкнула. – Можешь открыть глаза. На кровати никого не было. – Не пугайся, – лег на шею хитрый шепот. Микеле вскрикнула и вскочила, разворачиваясь. Ретти сидела с другого края кровати. – Что ж ты такая дерганная? Что утром, что сейчас. Я же сказала тебе не пугаться. – Сказать-то легко. – А разве не твоя единственная задача меня слушаться? – блеснули в невинной ухмылке клыки. Микеле опустила поднятые от неожиданности руки и медленно выдохнула. Улыбнулась. – Ты права. Прости. Я не ожидала, постараюсь быть более готовой к твоим случайным исчезновениям в следующий раз. Ретти похлопала по матрасу рядом с собой. – Сядь. Микеле опустилась. – Я ведь сказала тебе заканчивать с твоими шуточками. Шею мазнуло сзади внезапной прохладой чужой ладони, Ретти потянула ее на себя, она успела только заметить белый цвет ее зубов где-то в периферии зрения, и кожу пронзила боль. – Ретти, бля-..Ять! Вампирша вжала ее в себя сильнее, холод ее рук под затылком и на талии, под кожу лилось знакомое жалящее тепло. Микеле запрокинула голову, сжала зубы и с силой оттолкнула ее от себя. Прижала ладонь к свежему укусу. Дыхание быстро потяжелело. – Слишком рано?.. – Ретти утерла блестящие губы. Взгляд у нее мгновенно стал потерянный. – Прости… – Тебе повезло, что мне понравилось. Но в следующий раз предупреждай. – Хорошо. А… Как? Микеле сглотнула и села спокойнее. – Банально: “Можно укушу?”. На ушко, которое тебе так нравится. И я пойму что мы уже кусаемся. Ну что ты сидишь, как мокрая котенка? Все в порядке, я не злюсь, все бывает. Ретти помотала головой. – Прости, правда, – она вздохнула. – Ладно. Где мы были? – На моих дурацких шуточках? – Микеле улыбнулась. – Да. Точно. – Что именно ты считаешь дурацкими шуточками? А то судя по всему будет проще запретить мне говорить совсем. Ретти подняла брови. – А что, это идея. – Она улыбнулась и наклонилась ближе. – Тебе нельзя говорить без разрешения. Понятно? Микеле кивнула, повернула пальцы около губ и протянула Ретти метафорический ключик от метафорического замочка. Та посмотрела на это и с обреченным стоном уткнулась лицом в ладони. – Такими темпами мне надо запрещать тебе жестикулировать, но ты же явно еще что-нибудь придумаешь, – промычала она. Микеле развела руками. Ретти подняла голову и окинула ее взглядом. – Сними кофту. Микеле потянула с себя аляповатую домашнюю кофточку, в которую успела переодеться, и кинула рядом с кроватью. Ретти подвинулась и медленно подняла ладонь, смотря Микеле в глаза. Та кивнула. Ключиц коснулись прохладные пальцы. – У тебя много родинок, – на кожу легла ладонь. Плавно заскользила по коже. – Красивые. И ты такая мягкая… – Ретти прильнула щекой к ее ребрам. – И так вкусно пахнешь… Сиди смирно.  Она повела носом по коже и осторожно сомкнула зубы. По мышцам побежали мурашки. Зубы медленно, но непреклонно сжимались все сильнее, и вот Микеле подавила тихий писк, когда кожа не выдержала и разошлась под острыми клыками. – Молодец, – на укус лег поцелуй. –  Умница. – Еще один, выше, на удивление горячий, особенно по сравнению с касаниями ладоней. Микеле прогнулась навстречу и плавно выдохнула. На грудь легли прохладные ладони, сжали, сдавили осторожно соски. Ретти мазнула влажным поцелуем по ключице и несильно прикусила кожу. Вспыхнула и прошла колкая лёгкая боль, по коже скользили ладони, ласково, но настойчиво, на ребрах расцветали поцелуи. Микеле чуть отклонилась, оперлась на руки и запрокинула голову, вслушиваясь в ощущения. Тело расслаблялось, согреваемое разгоняющейся кровью, дыхание ускорялось, в мыслях появлялся приятный шум… Ретти ласково повернула ее голову к себе, положив ладонь под затылок, и заглянула в глаза. – Можешь… – Сглотнула. – Встать на колени? Микеле улыбнулась. – Можно сказать? Осторожный кивок. – Могу, если скажешь это, как подобает. Приказывай, не проси. Ретти прищурилась. – Хорошо. На пол. На колени. Сейчас. Микеле встала, шепнула под нос "так-то лучше" и опустилась коленями в ковер меньше чем в шаге от кровати. Стоило ей послушно сложить ладони на бедрах, Ретти схватила ее за волосы и больно дернула на себя. – Что ты сказала? Микеле сглотнула. – Так-то лучше. Ретти намотала на кулак ту небольшую длину, что у Микеле была, и потянула ее к себе так, что резкая боль плеснула по всей коже головы сразу, а бедра немного приподнялись от пяток. Микеле вцепилась в колени, и тут же выпустила в кожу ногти – Ретти укусила ее в плечо. Резко, грубо, не церемонясь, так что слышен был треск рвущейся кожи. Периферия размазалась, кожа как вспыхнула, и огонь потек ниже, сводя левую руку и лопатки. Сквозь собственные сжатые зубы сочился тихий протяжный вой, пока Ретти все сжимала челюсти. Наконец клыки с тихим скользким звуком вышли из кожи, рука в волосах пропала, и Микеле без сил осела на пол. На нижней губе осталась явная ямка от зубов, а на коленях – синие полукружья ногтей. Ретти взяла ее за подбородок и подняла лицо к себе. Шея безвольно подчинилась. – Ты с поразительным неуважением относишься к моим словам. – Прости, – выдохнула Микеле ослабшим голосом. Пальцы до боли сжали челюсть. – Я не разрешала тебе говорить. Неужели за весь твой многолетний опыт никто не удосужился тебя воспитать?  Она оттолкнула ее и Микеле стукнулась ладонями об пол. Мысли размывал приятный туман, голос у Ретти становился все более бархатно-безжалостный, а взгляд – тяжёлый. Хорошо. Сладко. – У тебя два варианта: либо ты ведёшь себя, как подобает, либо я выпиваю тебя до такого состояния, что на другое у тебя не остается сил. Ты меня поняла? Микеле кивнула. Такие угрозы стоило использовать подальше от начала игры, чтобы появлялась возможность в них поверить. Но все равно слова отозвались в груди приятным холодком.  – Я не слышу. – Поняла. – И? – Я буду вести себя подобающе. – Посмотри на меня. Микеле подняла глаза. Как смогла, выпрямилась. Ретти наклонилась к ней – стукнули друг об дружку деревянные бусинки в ее волосах, – и прошептала, разделяя слова. – Я тебе не верю. В этот раз Микеле не смогла сдержать крик. Слава всем богам, это было другое плечо. Боль была топящая, вязкая, превращающая мысли в тягучее месиво, отзывающаяся скальпельно-острой пульсацией чуть ли не до поясницы. Микеле не заметила, когда разжались челюсти – боль продолжала расходиться под кожей горячим, – а Ретти пришлось поддерживать ее под голову, чтобы она не заваливалась на ковер. Глаза открывались с тяжестью. – Знаешь, я ведь могу сделать это приятным для тебя, – она поглаживала ее щеку большим пальцем, а перед глазами все мазалось. – Но не буду. Догадываешься, почему? Микеле с трудом сфокусировала взгляд и слабо улыбнулась. – Говори. – Сложно тебе со мной, а? Вздох. – Ты неисправима. Ретти легонько оттолкнула ее лицо в сторону, и комната поплыла, а в руки и в грудь Микеле толкнулся ковер. – Поднимайся. И на кровать. Поднять себя с пола оказалось монументальной задачей. Микеле нашла пальцами нижний край кровати, провела по ткани до самого верха матраса и зацепилась. – Ты в порядке? Не слишком? – взволнованно прошептала Ретти. – Все хорошо, – Микеле проморгалась. Комната вернула себе четкие очертания. – Просто люди все-таки… Иначе кусаются. – Прости. Я учту. Тебе нужно что-нибудь? Воды? – Все хорошо. Да, спасибо. Микеле отпила из протянутого стакана, того самого, со льдом. Отдала обратно и на намного более послушных и легких ногах взобралась на кровать. Ретти тихонько выдохнула. – Ложись на живот и руки за спину. Микеле чуть удивленно приподняла брови, но послушалась. Плечи отзывались тихой болью на любое движение. Свои же мягкие неглаженные простыни грели щеку. Поза была совсем обычная, если не считать сложенные на пояснице ладони, но всё-таки пальцы волнительно кололо, а под лёгкими потихоньку начинало холодеть. Увидеть Ретти она бы смогла только свернув шею, и неизвестность щекотала нервы. – Приподними бедра. Ретти поддела свободный пояс ее домашних шорт и потянула. Микеле сглотнула, смачивая враз пересохшее горло, и согнула колени, чтобы было легче просто дернуть шорты вверх. В груди расправил крылышки знакомый трепет. Раздеваться самостоятельно было приятно, открыто и вызывающе, как она любила, но когда кто-то снимал с нее одежду, акт лишался привычной уже театральности и начинал отдавать чистой, беззащитной уязвимостью. Она закусила губу. Шорты глухо и тихо упали на ковер, прочертив в периферии рыжим. – И ноги раздвинь. Микеле пораженно скосила глаза, но увидела, разумеется, только краешек своего потолка. Осторожно раздвинула ноги, ненамного, на пару ладоней между бедрами. Обнаженную кожу покалывало, словно она могла чувствовать ей чужой взгляд, а трепет в груди перерос в плавящее предвкушение. – М? – Да, так достаточно… Наверное? – что-то в голосе переломилось, и Микеле не видела, но точно слышала в этом теперь почти-шепоте, как Ретти обессиленно уронила руки. – Я не знаю, что делать дальше. Микеле рассмеялась. – Да ну? А так хорошо начала! Сверху послышался обреченный стон. – Ну не надо так страдать. Сейчас все придумаем. Микеле обернулась, наконец увидев Ретти, и, поймав ее взгляд, весело поболтала согнутыми в коленях ногами. Замелькали туда-сюда цветные носки. Ретти коснулась двумя пальцами виска. – Ты ужасна. – А я думала поднять тебе настроение. Смешок. – Положим, у тебя получилось. – Ты же не просто так меня в такую хорошую позу уложила. Были же у тебя какие-то мысли? Ретти закусила губу. – Были, но сейчас я на тебя смотрю и понимаю что это.. мм.. анатомически невозможно, скажем так. Микеле прыснула. – Бывает. Ладно, забыли, – она снова легла как лежала, заложила руки за спину. – Посмотри на меня. Возникают у тебя какие-нибудь новые желания? Пару ударов сердца было тихо. – Да. Пожалуй, да. – Ну вот и все. Действуй, кто тебе мешает. Ретти усмехнулась.  – Какая ты простая, – она взяла ее за волосы почти ласково и вжала носом в простыни. Микеле протестующе замычала. – И говорливая. Сказала же не разговаривать без разрешения. Рука выскользнула из волос и Микеле встряхнула головой. Улыбнулась, довольная. Спины осторожно коснулись прохладные пальцы и повели ниже, изучая. Лопатки, позвоночник, поясница – вслед касаниям по коже рассыпа́лись мурашки. И обратно. Ретти гладила ее по спине, словно раздумывая, а потом кровать тихо скрипнула, вес сместился – она села меж ее разведенных ног. Положила ладони на бедра и мягко провела вниз, потом вверх, как погладила. Микеле замерла. А потом сдавленно пискнула, вцепившись в собственные запястья – прохладные ладони сжали бедра у самого верха. – О-о, так ты здесь чувствительная? – Ретти снова повела вниз, но уже с силой. Микеле замычала, поразительно ясно чувствуя подушечку каждого пальца. – Какая-то банальная эрогенная зона, не находишь? Я ожидала от тебя чего-то пооригинальней. От ласково-настойчивых касаний возбуждение росло почти до неловкого быстро. Микеле хотелось огрызнуться в ответ на колкость, но она только нарычала на Ретти. Буквально. Ладони остановились. – Ооу, котенка разозлилась. Микеле гавкнула. Ладони отдернулись. – …Кошмар какой. У моей знакомой есть доберман, и он звучит точно так же. Ты специально училась что ли? Микеле улыбнулась. Ретти хихикнула. – Какая же ты… Ладно, только не надо на меня лаять больше. По бедрам снова заскользили руки. Вверх-вниз, мягче-жестче… Микеле спрятала лицо в простыни. Возбуждение нарастало волнами, расходясь по горячей коже острым контрастным холодком и расцветая внизу живота. Пальцы сжались под самыми ягодицами, ненавязчиво вдавились острые ногти, и она крупно вздрогнула. Заскулила. Прикосновение отдалось новой вспышкой возбуждения и иголочками под кожей. Ретти удовлетворенно выдохнула – ухмыльнулась, наверное, – и повела ниже, ногтями. Стоило большого труда не свести ноги. Мысли начинала размывать розоватая дымка удовольствия, а скулеж переломился в протяжный тихий стон. Прикосновение снова стало легким, по бедрам повели самые кончики ногтей, посылая мурашки по всему телу чуть ли не до шеи. И сначала.  Ретти гладила ее по бедрам широкими настойчивыми движениями, сжимала мышцы, расцарапывала кожу изнутри бедер, выводила то ли слова, то ли узоры, а Микеле все цеплялась за запястья своих же заведенных за поясницу рук, кусала простыни и скулила. Казалось, скоро кожа должна была потерять чувствительность, а касания – вызывать максимум слабую щекотку, но происходило ровно наоборот. Тело становилось все чувствительнее, все тяжелее было не выгибаться навстречу чужим рукам, и даже легкое прикосновение, словно перышком, все равно вызывало сладкое холодно-горячее чувство. Возбуждение становилось все тяжелее и требовательнее, а в голове было все тише и тише. Наконец Ретти остановилась и наклонилась ближе, упираясь ладонью ей в спину. – Где еще ты настолько чувствительная? Микеле повернула голову. – Можно? – Да. Я же спрашиваю. – На всякий случай. Шея. Сзади, – закончила она хриплым голосом. И невольно вздрогнула, когда Ретти убрала ее волосы. В бедро голодно вонзились ногти, а по шее мазнуло что-то теплое и влажное. Язык, очевидно, подумалось Микеле, когда собственный тягучий, не заглушенный ничем стон огладил уши, а тело выгнулось, мягкое и податливое. Стон обломился вскриком, когда Ретти шлепнула ее по бедру, все еще выцеловывая шею. По позвоночнику и по коже головы волнами расходилось парализующее удовольствие, а внизу живота становилось все горячее. Ретти снова широко лизнула ее кожу, с силой сжав бедро, и Микеле открыто застонала, вздрогнула всем телом. Близко раздался шепот. – Чтобы я больше ни звука от тебя не слышала, – складка ткани, которую Микеле хотела сжать меж зубов, вдруг выпрямилась: Ретти дернула простынь. – Нет-нет-нет, сама, сама. Так слишком просто. Микеле зарылась лицом в кровать – спрятать звук, открыть шею, – и сцепила зубы. По уставшим мышцам спины и плеч заскользили сильные руки. Ретти коснулась шеи горячим дыханием, а потом еще более горячими губами. Микеле с силой закусила губу. От касаний к бёдрам удовольствие было густое и теплое, но от каждого влажного поцелуя на шее по коже расходились словно разряды тока, пронзительные, яркие. Чужие руки снова скользнули к бедрам, и два ощущения смешались, почти оглушая. Дыхание переставало слушаться, учащаясь, и Микеле только сильнее сомкнула зубы. Ретти опять провела языком по ее шее, и Микеле крупно вздрогнула – вдоль всего позвоночника прошлись мурашки. Она сглотнула стон. Обычно она хорошо сдерживала собственный голос, но сочетание позы и того, как Ретти ее касалась, затрудняло ситуацию. Она старательно вдыхала глубже каждый раз, когда звук грозился сорваться с губ, пока кожа плавилась под чужими ладонями и по нервам пробегало электричество. И у нее неплохо получалось, до тех пор пока Ретти не провела осторожно клыками по коже шеи, сжав бедра повыше. Тогда Микеле подавилась всхлипом. Раздался тихий, неуверенный почти вздох, и Ретти мягко, медленно сомкнула клыки ровно под ее затылком. Тогда Микеле вскрикнула, застонала, зарываясь лицом в простыни. Она почувствовала себя котёнком, которого взяли за шкирку – тело разом расслабилось, прекращая ее слушаться. В ушах отдаленно зашумело, по мышцам разлилось тепло, глаза закатились сами собой. Все ощущения исчезли на долгий миг, а потом Ретти прочистила горло. – Перевернись. – Микеле с некоторой заминкой легла на спину. – Ты меня из принципа не слушаешься, или тебе так тяжело молчать, м? – И то и то? – она улыбнулась. – Наказать бы тебя, по-хорошему. – Так накажи. Ретти сощурилась. – …Дай-ка подумать. – Взгляд ее скользнул с лица Микеле на стену позади, чуть выше и вернулся. Потемнел. – Раз уж ты не можешь молчать, будешь говорить. Ретти села меж ее коленей, замерла, словно задумавшись, а потом медленно склонилась, почти покорно… И укусила во внутреннюю сторону бедра. Микеле вскрикнула, прогнулась, попытавшись свести ноги, закусила губу, часто дыша. Мышцы заныли, тупо и тянуще, давящая боль проникала словно до кости, и острые клыки только закрепляли ее на это право. Ретти свела челюсти крепче и Микеле замычала сквозь сжатые зубы. Выдохнула с невозможным облегчением, когда клыки выскользнули из кожи. Ещё немного и у нее начало бы сводить ногу. Туманно-серые глаза вспыхнули прямо перед ее лицом, а пальцы вцепились в челюсть, заставляя смотреть прямо. – Понравилось? – спросила Ретти поразительно мягким голосом. Микеле отрицательно замычала. – Отлично. А теперь слушай, чего я от тебя хочу. Я укушу тебя так еще раз, и еще, и еще, а ты будешь просить меня продолжать. Никаких “не надо”, никаких “мне больно”. Поняла меня? Не можешь держать рот закрытым, значит будешь пользоваться им так, как я сказала. Микеле сглотнула. – Как пожелаешь. Ретти улыбнулась. – Умничка. И наклонилась снова. Провела кончиком носа по коже бедер, прямо по укусу, и поймала взгляд Микеле, игриво прищурившись. Вот садистка. По губам мелькнул кончик языка, и Ретти вонзила зубы чуть выше прошлого укуса. Недостаточно выше, чтобы не задеть поврежденную уже, более чувствительную кожу. Микеле протяжно, с трудом вдохнула, зацепившись взглядом за едва заметную трещину на потолке в попытке отвлечься. Боль будто стала потише, но все равно чувство было такое, словно кожу зажали в тиски. Она приоткрыла рот и облизнула губы. Слово было простое, но в груди потеплело, топко и тягуче, почти как при болезни. – …Ещё. Ретти отстранилась и облизнула губы. – Уверена? – поддразнила она. – Да. – Микеле выдохнула с трудом. – Но тебе же больно. – Неважно. Ретти, еще. – Ладно, ладно, если ты так хочешь. Новый укус, в другое бедро. На кромке сознания пульсировал белый, а Микеле старательно дышала на счёт. Никаких "хватит", никаких "мне больно"... Вот же изобретательная. Ретти резко сжала зубы сильнее, перед тем как отпустить, и Микеле пискнула, почти захныкав. Словно горячие иглы на секунду вгрызлись в кожу. – Что-о такое? Что-то не так? От заразительно довольной сладости в голосе Ретти становилось почти стыдно. Микеле встряхнула головой и глотнула воздуха. – Все так. Ещё. – Что "ещё"? – Укуси меня. Ещё раз. Пожалуйста. С каждым укусом боль вгрызалась, вплавлялась все глубже вспыхивая и рассыпаясь искрами под веками. Кожа, казалось, одновременно немела и становилась чувствительнее, отзываясь на самые легкие касания. Каждое “еще”, “пожалуйста, еще” отзывалось топящей теплотой в груди и бархатной тишиной в голове. Тело обмякало, конечности приятно тяжелели, а сердцу наоборот становилось все легче – исчезала нужда думать, язык выводил слова будто сам, и за каждой волной боли приходила другая – спокойствия. Она не хотела говорить то, что говорила, но это не было важно, потому что решения здесь принимала уже не она. Язык перестал принадлежать ей, слова перестали принадлежать ей, и на этот короткий, игрушечный миг она вся себе уже не принадлежала.  Микеле была – будем честны – временами намеренно и совершенно невыносима, и в состояние подчинения ей удавалось так полно погружаться далеко не часто. Так, что укутывало, накрывало с головой, как теплое соленое море, забирающее чувство собственного веса, тянущего вниз, и взамен дарящее покой. Даже боль, до этого грубая и давящая, начинала согревать. Ретти наконец выпрямилась, утерла блестящую на губах кровь и приподняла Микеле подбородок. Та с трудом сфокусировала смазанный взгляд из-под полуприкрытых век. – Ну что, хватит тебя наказывать? – А ты как думаешь? – Думаю да. Микеле хрипло и коротко рассмеялась. – Прощаешь? Ретти тщательно облизнулась. Вздохнула, лицо у нее смягчилось, словно повзрослело немного. Она осторожно наклонилась и поцеловала Микеле в лоб. – Конечно. Она села поудобнее и окинула Микеле взглядом. Покачала головой. – Боги, мне даже как-то стыдно. Микеле осторожно приподнялась на локтях и посмотрела на свои бедра. Хихикнула. Картина была, конечно, впечатляющая. На светлой коже уже начинали расплываться синяки, то тут, то там пройденные бордовыми следами зубов, как зернышками граната. Пока они были в общем-то безобидного сиреневого цвета, но по опыту Микеле знала, что за следующие две-три недели она потемнеют, расползутся по коже, окрасившись сначала глубоким фиолетовым, потом лиловым, и после, со скрипом и нежеланием начнут приобретать голубовато-зеленый оттенок, который сменится желтым и только тогда сойдет с кожи. А пятнышки-следы от клыков скорее всего останутся с ней на месяц, а то и больше. Мысль вызывала улыбку. – М-да, ближайшие несколько недель мне нельзя будет носить шорты. – Ближайшее сколько?! – Вскрикнула Ретти. Микеле посмотрела на нее и захохотала. Смех лился из нее с искрящейся легкостью, словно она наконец отоспалась за все бессонные ночи последних месяцев, а за окном была не осенняя морось, а ласковое летнее солнце и цветущие яблони. Ретти смотрела на нее круглыми глазами. – Извини, – Микеле попыталась успокоиться, но смех все еще проскальзывал меж словами. – Просто из нас двоих у тебя клыки. Я думала, ты знаешь, сколько сходят такие укусы. – Ну, сходят-то они обычно не у меня. Микеле вгляделась в ее лицо и снова залилась смехом. Ретти вздохнула и встала с кровати. – Ты ужасна. Где у тебя аптечка? – Там… – Микеле со смехом махнула в сторону верхнего ящика комода. – И… Их-хихихи и в холодильнике еще есть. Микеле уже отсмеялась и в уставшем блаженстве глядела в потолок. По искусанной коже мягко скользила ватка с перекисью – Ретти обрабатывала ей синяки. Микеле перевела на нее взгляд. Она явно была мыслями где-то не здесь. Лицо у нее, когда она не щурилась игриво, не улыбалась и не закатывала глаза, было на удивление серьезным. Становилось видно, что перед ней взрослая женщина, а не смешливая подростка. Она не могла сказать, какая Ретти ей нравилась больше. – Мике? – Ась? Ретти выдавила на пальцы мазь и снова коснулась ее кожи. – Ты же понимаешь, что я не всерьёз на тебя ругаюсь? Мне нравятся твои шутки, и твой характер, и квартира твоя. И ты мне нравишься. Микеле улыбнулась и мягко коснулась ее руки. – И вот об этом ты так задумалась? – Ну да. – Я понимаю. И даже если бы ты говорила это всерьез, меня бы это не задело. – Правда? – Ретти подняла брови. – Ага. Всем не понравишься. – Ретти улыбнулась и стала втирать мазь в следующий синяк. Кожа отозвалась болью и Микеле втянула воздух сквозь зубы. – Знаешь, мне кажется тебе не о чем беспокоиться. – Ты о чем? – О том, что для начинающей верхней у тебя шибко изобретательная фантазия. Мне за себя даже немного страшно.