След на шее

Кожу приятно стягивал чёрный ошейник. Фута невольно поддавался вперёд, когда леска от него дёргалась и тянула вниз — каждый раз, когда он делал что-то неправильно. Однако он был не против. Ему нравилось подчиняться. Играть роль послушной собаки для «хозяина», что и наградил его блестящим ошейником, показав всем, что этот щенок давно занят и принадлежит только ему. Каяно Микото. Парень, что на вопрос “how do you top your sub?” непременно ответит “mercifully”. Парень, что обеспечил Футе безбедное существование и пригрел, как бездомного котёнка. Тот, о ком отцу приходилось врать, говоря, что он просто сосед по квартире, не о чем беспокоиться. Конечно, не о чем. Микото позаботился о его сыне: нацепил ошейник и проколол уши, где теперь сверкали чёрные серьги-гвозди, приучил сидеть на ковре у порога и ждать, когда старший вернётся домой. Фута часто нарушал его глупые правила и так же часто отрабатывал плохое поведение. Правда, сегодня Микото слишком устал, чтоб злиться на него. Хотя он уставал ежедневно — работа его совсем не щадила, он возвращался почти под ночь и сразу ложился спать. Не без Футы под боком, естественно. Однако ему всё-таки не помешал бы выходной. Сейчас он не сопротивлялся, лёжа на измятой постели, у него не было сил даже потянуть за поводок и приказать остановиться; Микото сжимал леску в руке и изредка дёргал за неё, заставляя младшего подняться выше и дать впиться в свои губы — так, наверное, они проводили по несколько минут, пока от поцелуев не начинало жечь кожу. Иногда казалось, что Фута тут больший доминант, ибо Микото чаще всего лень завалить его на постель. С одной стороны, Фута любил свободу и некое чувство превосходства над человеком старше его, часто позволял себе грубить, хоть и натыкался на ответное укрощение. С другой... О, боже, этот Каяно сводил его с ума. Стоило его позлить — и Фута сразу оказывается лицом вниз, в подушку, без возможности встать и попросить быть нежнее. Но он и не хотел. Возбуждался, когда его ставили на колени и показывали, где его место, а он лишь мог просить ещё и ещё, сильнее унижаясь. Но сегодня не тот день. Сегодня Фута опять оказался сверху, опять вдавливал старшего в постель и рычал над ним, пока тот не сходил на милость и не гладил по растрёпанным волосам. Убирал их с лица и чесал своего ободранного кота за ухом, добиваясь «мурчания». Чёрт, да он и правда издевался. — Ниже, — прошептал, кусая за мочку и дотрагиваясь серьги. — Бери ниже, Фута. «Ты же сам тянешь меня к себе», — мог бы возмутиться тот, но перечить «хозяину» нельзя. Передумает же ещё. Так что Фута послушно спустился ниже, не сказав ни слова против, лишь бросил виноватый взгляд, зализывая свежие засосы на теле. Снова потрепал волосы, когда Фута коснулся его паха и обжёг горячими губами — всегда хвалил, когда тот делал всё так, как нужно, и не сомневался в воле Микото. Хотя его внимание — уже бо́льшая награда, которую Фута мог представить. Всё ещё не верил, что на него — комнатного задрота без грамма нормального воспитания — взглянул такой человек, как Микото, что на голову выше его. Сильнее, опытнее, и вместе с тем намного мягче. Однако этот «мягкий» парень, похожий на лёгкие блинчики с сиропом, приторный и слащавый, заставляющий скрипеть карамелью на зубах, перевоспитал Футу под себя методом кнута и пряника. Никогда бы не подумал, что будет любить «побои» — часть игры. Фута ведь и не то, чтобы мазохист... Но по первому же слову был готов отдаться Микото, конечно, взамен на поощрение. Нет смысла стараться, если в ответ тебя не похвалят, верно? Так и сейчас Фута делал «пробу», надеясь услышать излюбленный голос, заветное «хороший мальчик» и, если получится, — непристойный вздох от того, что он коснулся пирсинга. Но Микото лишь гладил по взъерошенным волосам, давил на затылок, подталкивая Футу продолжать. Ох, чёрт, ну конечно. Ему нужно всё и сразу. Фута и не против, как бы. Просто трудно признаться самому себе, что ты любишь минет. Как бы друзья смотрели на него, если бы узнали, что он каждый вечер сосал парню? Наверное, осудили бы. Не по-пацански всё же. Но почему-то от мысли, что на него будут пристально смотреть, как на извращенца, оскорблять и унижать, только сильнее билось сердце, и сохло во рту. Фута очередной раз увлажнил язык слюной; неловко облизал ствол, доходя по уздечки, дождался поглаживания по щеке. — Что такое? Не стесняйся. — «Да я и не стесняюсь, придурок...» Ответил бы, вот только Микото запрещал ему говорить во время дела. Ещё и усмехался, уёбок. Обматывал поводок вокруг руки. Фута всегда нарочно упирался, чтобы затем получить вдвойне. «Наказания» не причиняли боли, вернее, это была иная боль; Микото бы никогда не позволил себе его ударить или избить. Ограничивались лишь удушением и шлепками, но даже так Фута постоянно жаловался, а сам неосознанно сжимал запястье старшего и просил сильнее сдавить шею, хотя уже задыхался. А всё равно мало. Ему так мало Микото. Футу безразмерно радовало, что сейчас Микото был уязвим. Он почти не ругался, когда дело доходило до отсоса, ибо знал, что у младшего зубы острые — лучше промолчать, чем испытывать на себе укусы. Фута, в общем-то, и не собирался его калечить — никто другой не покроет его зверские аппетиты и не даст денег на донат в геншин. Беспрекословно обхватил головку и опустился ниже, слыша такой протяжный и желанный вздох, — удивительно, что после всего случившегося Микото по-прежнему чувствителен. Не заметил даже, как ослабил леску, однако затем снова её натянул, напоминая Футе, кто здесь всё-таки главный. Забавное зрелище. Но не когда смотришь на это снизу вверх. Дошёл до конца, почти что давясь, но не прекращая. Он уже достаточно разработал глотку за всё это время. Раньше Фута плевался от одной мысли, что когда-нибудь ляжет в постель с парнем; это отвратительно и грязно, да и он не педик какой-нибудь. Ан-нет. Всё же педик. Отец бы убил его, если бы узнал, чем ежедневно занимался сын, и сколько презервативов они с Микото складировали за ночь. Убил бы, если бы узнал, что прямо сейчас Фута заглатывал член и довольно постанывал, когда его гладили по голове. Блять. И ведь не понимал, что его возбуждало в этом. А всё равно хотел, чтоб Микото схватил его за волосы и вытрахал из головы последние сомнения об ориентации. Заставил давиться слюной и умолять наконец кончить глубже, а затем повторить весь этот порочный круг. Но Фута слишком стеснялся говорить о своих желаниях. Хотя Микото, наверное, и так догадывался, что ему нужно. Догадывался, почему Фута никогда от него не уйдёт; дело не во внешности и не в деньгах. Да, конечно, можно вечно говорить, что главное в человеке — душа, характер, природная привлекательность а.к.а харизма. И Фута в целом согласен, ибо отношения начались с «прощупывания почвы». В принципе, можно обойтись и без кавычек: как бы Фута не скрывал, его впервые трахнули в летнем саду. Теперь его возбуждают хризантемы, но это другой разговор. Что-то совсем увлёкся. Не обратил внимания, как Микото подозвал к себе, прося уже перейти к делу; Фута вытер слюну и поднялся за очередным поглаживанием. Будь он собакой, наверняка бы завилял хвостом; порой он правда хотел, чтоб Микото опустил его до такого состояния. Или хотя бы сделал это частью игры. Вынудил Футу притворяться собакой и ползать на четвереньках, откликаться на любое слово хозяина, запретил говорить — только гавкать и довольно рычать, когда Микото позволял залезть сверху. — Хорошо-хорошо, молодец. — Устало погладил под челюстью, словно действительно хвалил щенка. — У тебя всё такой же горячий рот. Фута показательно облизнулся — к своему удивлению, смутил Микото настолько, что тот прикрыл бегающий взгляд. Фута не стал ждать и всем весом навалился на него, кусал в шею; будь это возможно, он бы сразу поставил зазнавшегося хозяина на место, однако без подготовки нельзя. — Мне сделать всё самому? — наконец поднял голову, ожидая хоть какого-нибудь одобрения, однако... Микото нахмурился и дёрнул за ошейник, заставляя Футу вернуться на его плечо. — Не помню, чтоб разрешал тебе говорить. — Да... — Получил слабый укус за ухо и снова замолк. Микото достал заготовленный заранее тюбик смазки, распечатал и вылил вязкую жидкость на пальцы. Дразнился, чёрт. Какое-то время Фута по-прежнему выдыхал в его ключицу, тёрся о его пах, пока Микото не сделал одолжение — смазал оба члена, всё ещё не выпуская Футу из «заботливого» объятия. Сам не замечал, как изнывал от тянущего чувства внизу, покусывал бледную кожу, и почему-то не получал никакого наказания. Фута невольно хватался за его запястье. Чувствовал, что твердеет, но куда больше волновала чужая твёрдость, горячая плоть, которую при удобном случае Фута бы с удовольствием облизал. Каждый сантиметр, каждую вену, платиновое украшение, и ему было бы недостаточно. Сейчас он мог лишь дожидаться, когда Микото подготовит себя; Фута тихо дышал ему в шею, любое движение могло разозлить хозяина, но он не удержался от того, чтоб обхватить его член — успел даже слегка сжать и испачкаться в смазке. — Взгляни на меня. — Звучало над ухом, отчего Фута резко поднялся на локтях. Микото подарил ему невесомый — и оттого не менее грязный — поцелуй, обхватил за талию, притягивая к себе. — Делай всё, как нужно. Или окажешься на моём месте. «Да, пожалуйста», — вертелось в голове, но Фута не решился озвучить эту мысль. Ему наконец дали немного свободы, надо пользоваться. Но это не отменяло его желания оказаться снизу, послушно раздвинуть ноги и впиться в спину Микото, пока тот выбивал бы из него остатки здравого рассудка. И всё равно послушно придвинулся, до упора касаясь входа; боялся, что поступит неправильно, что Микото опять будет недоволен. Однако тот лишь одобрительно гладил своего щенка и почёсывал ноющую от стыда поясницу. Тепло. Микото всегда до невозможности тёплый, отчего Фута рвано вздохнул, но не остановился. Проникал глубже, невольно царапая мягкие бёдра, которые по-хорошему должны быть в его засосах, однако они идеально белые, что злило ещё больше. И Микото подливал масла в огонь, прижимая Футу к груди, к чёрной татуировке, что за два года совместной жизни успела приесться. Но всё ещё возбуждала. Как и стоны, что раздавались рядом с ухом. Микото всё-таки ужасно чувствительный. И как бы он не пытался отдёрнуть Футу, заставить его прекратить кусаться, либо не доставало хватки, либо ему было слишком лень. Совсем раскис. Или позволял своему «хорошему мальчику» делать, что вздумается. У Микото совершенно точно были силы его оттолкнуть и завалить на постель, подмять под себя, но он терпел, пока этот зверь впивался в шею и грубо вдалбливался в него, не оставляя ни единой приличной мысли. Фута рычал от давления внизу, от того, насколько Микото узкий, будто раньше и не брал на себя роль нижнего. Фута особенно из-за этого обожал быть сверху, видеть, как тот извивался под ним и краснел от напряжения, когда в очередной раз Фута останавливался на засос, снова раздвигал мокрые стенки и с трудом входил. Лёжа на груди, он даже слышал, как бешено билось сердце Микото под ним от каждого толчка, и как тот бормотал что-то невнятное от удовольствия. Но он не долго поддавался. Теперь уже в его руках размяк Фута от одного поглаживания и доброго слова, заскулил, как жалкий пёс. Не долго чувствовал свою власть. Микото отстранился, натянул леску и повалил его на постель, вжал лицом в подушку; от такой резкой перемены Фута напрягся, но внутри трепетал, предвкушая горячее. Какой стыд. Ещё бы немного, и он добился бы своего — кончил в Микото, чего никогда прежде не удавалось; а теперь стоял на коленях в самой неприличной позе, которую можно было бы представить, кусал наволочку и даже будто возбуждался ещё больше от осознания, что сделал что-то не так. Понятия не имел, в чём он провинился... Однако это того стоило. — Я сделал что-то не так? — шептал он в надежде, что за «голос» его не отругают. Он ведь лишь интересовался, да? Ничего такого. А Микото в ответ положил подушку под низ, куда сразу же вдавил его пахом. От этого менее унизительным положение не стало. — Эй, я хочу знать. — Кажется, кое-кто должен закрыть рот. Фута бы тут же замолчал, но он добивался наказания пожёстче обычного. Видно, что Микото не в настроении — наверняка заебали пидорасы из типографии, как он сам выражался. Каждый день он приходил с работы, срывал злость на своём сабмиссиве, конечно, не слишком грубо. В условленных рамках. — Ну, это же нечестно. — Блять, не зли меня. — Знал бы он, что Фута именно этого и хотел. Настолько, что сам прижимался к горячему паху, только и ждал, когда Микото наконец уймёт его похоть. — Ты можешь говорить только «пожалуйста» и «гав». Больше ничего. И об этом правиле Фута тоже помнил. Ох, как скучно. Даже нельзя обращаться по имени. Однако сейчас это мало его волновало. Ещё раз смазал руку, и в тот же миг пальцы оказались внутри, давили на простату и проникали дальше, готовя вход для хозяина. Фута не видел его лица, но был уверен, что тот ухмылялся, сверлил его тяжёлым взглядом. Фута даже чувствовал, как на конце проступала естественная смазка. Пожалуй, на обоих концах. Микото был предельно осторожен с ним, на удивление. Игрался пальцами, но не царапался. Когда Фута увидел рядом с лицом его руку, то понял, что тот уже всё сделал; поводок вновь натянулся, будто сильнее, чем раньше. — Скажешь что-нибудь напоследок? Разом все мысли покинули больную голову. О, чёрт, что он должен сказать? Микото снова над ним издевался? Проверял, насколько хорошо Фута усвоил урок, и впредь он больше никогда не ослушается? Пусть мечтает. Он не мог ясно мыслить, лёжа в такой позе. Униженный, пристыженный, полностью одомашненный. Вдобавок Микото мучил его взглядом и томительным ожиданием, тёрся о дырку, напоминая, что Фута мог быть на его месте. На месте главного. —...Гав. Боже, какой позор. Но это самый сладкий и приятный позор, какой Фута мог получить от старшего. Тот лишь отпустил неловкий смешок, больше похожий на смех победителя, и поддался вперёд. Чёрт, вот ублюдок. Фута хоть и был морально готов, да и физически тоже, всё равно шло туго; он приподнялся на локтях, пытаясь справиться с жаром в теле, сжимал мокрую простынь, надеясь, что скоро всё закончится. Хотя лучше бы не заканчивалось. — Тебе не больно? — спросил ни с того ни с сего. Конечно, не больно. Иначе бы Фута уже ему лицо отгрыз. Но вместо робкого «нет» последовал лишь протяжный стон, когда Микото проник до упора и надавил на поясницу, впиваясь ногтями; Фута ничего не мог с собой сделать. Не мог заткнуться. Если бы ему разрешили, он бы без остановки рычал его имя и просил ещё, просил бы затрахать его до смерти, пока вся дурь не вылетит из головы. Но ему сказано молчать. Если бы было можно, встал бы на колени и прогнулся в спине, как собака, и держался бы так до последнего — насколько бы хватило сил в теле. Но сейчас понимал, что от пары движений колени пробрала дрожь, а он сам невольно вспотел от стыда, от похотливого взгляда, от лёгких шлепков. Хватался за несчастную подушку, пока Микото не заметил, как его щенку нравится тереться о неё, и запустил руку под наволочку. Как же повезло, что она, блять, атласная. И за ней всё равно чувствовались горячие прикосновения, то, как Микото сжимал ствол и продолжал толкаться внутрь, заставляя Футу тереться о его пальцы. Он и правда зависим. Поздно уже это признавать, хах. Фута просто надеялся, что их отношения никогда не кончатся, и он будет вечно слушаться его, выполнять любые приказы и ходить по дому почти без одежды, вынуждая Микото оторваться от работы и в очередной раз заняться его воспитанием. Со стороны так и не скажешь, что Фута постоянно думал об одном и том же — как Микото за малейшую провинность валил его на кровать и трахал до скрипа деревянных ножек и пружин матраса, а после окончания нежно заботился о нём, отводил в душ и отпаивал горячим чаем, давая понять, что всегда будет рядом. От этих мыслей Фута схватил его за запястье; ожидал, что снова отругают, но Микото взял его за руку, осторожно и трепетно, сплетая пальцы в замок. Порой он умел быть романтичным, несмотря на то, что вдавливал Футу в подушку и дрочил ему через наволочку. — Микото. — Чего? Странно, что за этим не последовало осуждения. Либо Микото слишком устал, чтоб его приструнить. — Можно лечь на спину? Вмиг Микото перевернул его, поудобнее устроил на помятой подушке — поудобнее, скорее, для себя. Футе просто оставалось поддаться ему, расслабиться, обнять за шею. Не знал, куда смотреть: на сияющую улыбку хозяина или на то, как он грубо раздвигал его ноги и входил до предела, не забыв сказать, что Фута обязан держать рот на замке. Но он не мог замолчать. Сам того не осознавая, со стонов вперемешку с глухим рычанием перешёл на излюбленное имя — Микото, без остановки его выдыхал и жаловался, что тот входил слишком глубоко. — Ты что, меня царапаешь? — Ногти сами впивались в спину, а Фута даже не замечал. Ожидал хотя бы укуса, но Микото отстранился, недовольно глядя в глаза, будто выпытывая объяснений. — Прекрати. Как он мог прекратить, когда Микото буравил его взглядом? У него слишком красивые глаза, настолько, что аж заставляли вжаться от испуга в постель и ещё сто раз подумать над своим поведением. Всё внутри Футы кричало, что он должен высказать потайные желания, громко признаться в них и Микото, и самому себе, но, казалось, это и не нужно. Может быть, Микото и так знал, о чём безутешно думал его подчинённый, и просто ждал подходящего момента, чтобы застать того врасплох? — Э... Гав? Блять, какой же идиот. Но это вышло совсем случайно. И тем не менее Микото, рассмеявшись, уткнулся в его шею, будто совсем забыл, чем они тут занимались. Злости как и не бывало. — Что смешного...? — Ничего, ничего. Извини. Он и не обиделся. Скорее, удивился... И это лёгкое недопонимание дало обоим перевести дух; мышцы ужасно напряглись, и дыхание сбилось — по-хорошему им бы сейчас передохнуть, хотя бы минут пять. Фута и сам не заметил, как его нелепое «гав» отразилось смущённой улыбкой; он погладил Микото по мокрым волосам. — Умеешь ты удивлять. — Потянулся за поцелуем, будто забыл, где недавно был рот Футы. Но он не придавал значения такой мелочи. — Ладно уж. Продолжим в душе? — Да... Пожалуйста.