Солнце

      Ослепительно белое солнце непременно бы выжгло Джека дотла, если бы он не привык к нему настолько, что вовсе перестал замечать. Пожалуй в этом проклятом месте только и оставалось, что солнце. Не было ни ветра, ни солёного морского воздуха, ни каких-либо звуков. Песок податливо не топил в себе пиратские сапоги. И даже грязь казалось неправильной. Совершенно к нему не липла. Будто Джек нарочито оставался чистым, на самом деле измазавшись по самое не могу. Он застрял здесь, способный только на то, чтобы бесконечно вращать шестеренки собственных мыслей и, наверное, должный раскаиваться в старых грехах, не имеющий возможности деться хоть куда-нибудь. Кажется, у христиан это называлось лимбо. Или чистилище.       И мысль приходили. Неустанно и необратимо. Когда день сменялся ночью, а ночь днем. Конечно, Солнце не садилось, но Джек пытался спать, закрывал глаза, вслушивался в собственное дыхание и вздрагивал от окружающей его тишины.       В полутьме капитанской каюты приходили Уилл с Элизабет. Всплывали какой-то яркой вспышкой под веками. Джеку даже казалось, что если он сейчас распахнет глаза, то они предстанут перед ним оба, взирая осуждающе. Но доски не скрипели, судно не качалось на волнах, крехтя в своей собственной тональности. Не было ни голосов, ни чаек, только его собственные призраки. Уильям и Элизабет... Они так одинаково пылко к нему тянулись. Они ненавидели его, считали мерзавцем, но неотрывно следовали за ним, их влекло к нему. Будто это не он был воробьем, а они маленькими нахохлевшимися пташками, собиравшимися доказать, что с ними надо считаться. Джек бы и считался, только какой смысл? Всё равно бы ничего не вышло. Любовь и отношения вообще несопоставимые с пиратством вещи. А эти оба были подходящей друг другу по безумству парой. Даже в чем-то схожим с его собственными. Пожалуй, они были ему как дети.       Джек вообще как-то много рассуждал на тему любви и смысла жизни. Пытался понять: любил ли он в этой жизни вообще. Наверное, обстановка располагала. Каяться в грехах у Джека получалось из рук вон плохо, он особо ни о чем не жалел в своей жизни. Жизнь как жизнь. Череда событий, людей. Сшитое полотно уже не переткать. Как-то особо разговорчивая девица, от которой он совершенно неблагоразумно не сбежал на утро, начала разъяснять ему это загадочное и приевшиеся слово «любовь». На самом деле многие дамы любили повисать на шее и шумно выдыхать: "Дже-е-к... Ты любишь меня?" И Джек послушно кивал, ведь как оно могло быть иначе, простой пощечиной тут не отделаешься. Но та девица оказалась прозорливее всех, решила раскрыть термин. Все в основном сводилось к тому, что это свобода, страсть, но при этом ты привязан к человеку и готов рискнуть ради него всем. По сему выходило, что Джек любил море. И это было чистейшей правдой.       Рассуждая о море, Джек частенько вспоминал Барбоссу. Нет, Воробей не ненавидел его, он вообще мало кого ненавидел, жизнь как-то мало способствовала этому. Раздаешь долги тем, бежишь от тех, лишние чувства только усложняют эти два процесса, не дай бог захочется вернуться и отомстить. Джек старался не опускаться до слезливого «разбил сердце» даже у себя в голове. Гектор сделал ему больно.       В тот вечер им наконец удалось найти карту, ведущую на Исла-Де-Муерто. Празднование затянулось, и Барбосса оказался у него в каюте. Они пили ром, что-то выверяли на пергаменте и непривычно друг для друга много шутили, почти не стараясь уколоть друг друга. Было в Барбоссе что-то такое… От чего они вечно схлестывались языками. От чего Джеку хотелось побольнее задеть своего рулевого, залезть прямо в душу, чтобы тот смотрел на него, обращал внимание, что-то яростно говорил в ответ. Они были словно два раскаленных клинка. Хотелось ударить Барбоссу, хотелось схватить его хлипкие рыжие волосы в кулак, поцеловать до столкновения зубами, до боли, чтобы у старпома перехватило дыхание. Именно это и сделал Джек в тот злопамятный вечер. Что-то настигло напряжения в груди капитана и оборвалось кипучей обжигающей страстью. И Барбосса отвечал ему, отвечал зло и напористо. А потом придавил бедра Джека к столу, нависая всем телом. И видимо именно в эту ночь, а не ночью позже, Воробей потерял звание капитана.       Годы спустя Джек понял, что испытывал к Барбоссе ту самую страсть. И, наверное, немножечко доверял. Несмотря на вечные придирки к своему капитану и стремление властвовать, Воробей считал Гектора ценным союзником. Но как часто бывает Барбосса предал его. Провернул ржавый метал в его сердце, вонзая по самую рукоять. Не то чтобы Джек думал, что они проживут всю жизнь долго и счастливо, рука об руку, как старые супруги. Но бывшему капитану Чёрной Жемчужины было больно. И вся та кипучая ртуть, что раньше была внутри, замерзла, превратилась в холодную ярость.       Поэтому Джек выжил на тех островах на зло Гектору, протаскал с собой эту чёртову пулю целых десять лет. Всё для того, чтобы выпустить её прямо в грудь предателю. Смотреть, как прописывается кровью белая рубаху пирата. Как раз в районе сердца. Чтобы ему было также больно, как было Джеку. Воробей не смог простить обращения с собой, как с выброшенной шавкой. Только после смерти рулевого легче почему-то не стало.       Хотя сейчас, будучи в тайнике Дэви Джонса, Воробей почти проникся к Гектору с этим его проклятьем. Он также жаждал любых ощущений, но никак не мог насытиться ничем, а потому почти свыкся с этим постоянным голодом.       Поэтому стоя на берегу перед всей своей бывшей командой, Джек никак не мог понять, что ему думать или чувствовать. Или может ему в конец напекло голову солнце, и всё просто мерещится.