Nothing lasts forever

— Ты не можешь бросить книжный. Последний, единственный, главный оплот. В триллионы раз больше, чем лавка с коллекцией непродающихся книг; ты же знаешь, ты видишь, о чём я сейчас говорю, ангел? Мы. Наша Бентли и наш магазин, вот что это такое, и, дьявол тебя побери, ты сказал это сам! Ты хотел, чтобы мы были нами, ты будто и не сомневался, что это реально, пускай мы и не говорили об этих вещах. Знаешь, может быть, Мэгги права, мы с тобой вообще не сильны в разговорах. Но ты… ты не можешь вот так бросить нас. Вот что я говорю тебе. Книжный над пропастью, один-единственный во всей вселенной, когда апокалипсис всё же случился, но кто-то оставил твой дом посреди пустоты, — это… просто дурацкий сон, мне это снилось, и я никогда не скажу тебе, ангел, ведь ты назовёшь меня милым, не так ли, но это и есть — ты и я, вместе. Мы… уже выбрали сторону — мы выбирали её, отрицая, но мы столько лет — веков — были на ней, а потом провернули тот трюк, став друг другом, и разве теперь не абсурдно хотя бы представить своё возвращение к тем, кто хотел нас убить, кто хотел уничтожить людей и планету?! — О, Кроули… Ничто не вечно. Ты смотришь, как будто я, я, а не ты, несу что-то чудовищно глупое, и… Ах, ну да. Верно. Ничто не вечно, ведь светлых и чистых Небес не коснётся конец мира, они бессмертны, и что значат шесть тысяч лет по сравнению с той беспредельностью времени? Что значит наша с тобой сторона, если ты так мечтаешь вернуться наверх… Ты же ангел. Ты… самый прекрасный из всех, и, конечно, у нас нет и не было никакой вечности… — Нет. Очевидно, это так, — ты прав, ангел. Ты прав, я неправ, это мало походит на танец, и больше нет никакой музыки, всё исчезает. Как будто развеялось чудо. — Удачи. — Удачи? Кроули! Кроули, вернись! О, ты… хочешь меня удержать. А вернее, позвать за собой, только, ангел, не ты ли так хорошо знаешь, что я ни за что не вернусь в это место, откуда был сброшен, а ты — если только бы мы не менялись — сожжён?! Чего стоит цвет маски, когда существо давно сгнило? Ты… правда… ты не понимаешь? — …вернись на Небо, — конечно, едва ли сейчас ты сказал бы «вернись ко мне». Мы больше не безусловны. — Мы можем быть вместе. Как ангелы. Вместе. Как ангелы. Правильно. Ангел и демон — нелепость, ошибка, сбой, временный, недолговечный союз. Тебе нужен исчезнувший ангел, который когда-то творил звёзды, ангел без тени давно отравившей его черноты. Только ты никогда не найдёшь его. Ничто не вечно. Но… знаешь, я всё-таки должен сказать тебе… прежде чем всё остановится. Видишь ли, я полагал, что у нас ещё так много времени. К чёрту, какой теперь смысл это прятать?! Я должен сказать тебе — я говорю тебе о соловьях (драматично), и я говорю тебе: ты идиот (справедливо), и я просто делаю что-то совсем человеческое, и пускай совершенно неправильно. Нет никакого навеса, дождя, вместо жестов романтики — опустошение, это болезненно, а не влюблённо. Конечно, оно не сработает. Я ни черта в этом не понимаю, и я отпускаю тебя через пару секунд. Я не знаю, как люди проводят за этим минуты, и если бы мы ещё существовали, то мы научились бы, это бы не было больно — как будто тебя обжигает, и ты обжигаешь в ответ, и теперь между вами тоска и потерянность. Тебе настолько же больно, но… — Я… — ты едва подбираешь слова. Ты молчишь, с лица сходят все краски, и… просто скажи мне, что мы ещё можем быть, ангел. Скажи мне… хоть что-нибудь, ну! — Я прощаю тебя. Ты прощаешь. Прекрасно. Я… по крайней мере, я знаю, что это не… не обоюдно — вот так. Обойдусь. В самом деле. Ты ангел. Мне стоит уйти и уснуть до скончания мира, не так ли? Теперь ты уже не зовёшь и не держишь меня, ты, наверное, всё ещё ошеломлён — прости, ангел, я просто хотел… я не знал, что ещё можно сделать; я просто хотел наконец-то сказать тебе, только не так, я опять опоздал, чтобы это осталось признанием, а не отчаянным жестом. Я вечно опаздываю, верно? Я дожидаюсь тебя по какой-то дурацкой привычке — не то чтобы всё ещё храня надежду, что ты передумаешь, если ты меня простил. Вероятно, что скоро мы снова увидимся: в конце концов, от Земли и до вечности всегда есть лифт. Даже демон способен подняться наверх, заручившись поддержкой какого-то милого ангела (к слову сказать, у вас просто ужасно, уродливо и до зубовного скрежета пусто, и ты хотел взять меня в эту безвкусную… полость, где нет ни растения?!). Но ведь мы знаем, что что-то ломается. Чёртова Бентли включает — я мог угадать — чёртовых «Соловьёв» (затыкается через секунду); теперь она снова моя, моя собственная. Никто не перекрасит её в отвратительный жёлтый, никто не окажется в очередном риске развоплощения или в одном доме с голым врагом, поместившим свой мозг в муху. Это… невообразимо. Свободно. Почти безгранично. Пугающе. Это бессмысленно, ангел. Совсем как полёт… …и падение.

***

— Ты не можешь бросить книжный. Ох. Книжный. Конечно, ты тоже к нему привязался, и столько лет просто нельзя вот так перечеркнуть. Он ведь наш, Кроули, и когда ты снимаешь очки, едва только заходишь, когда ты находишь здесь общий язык даже с… Джимом — я вряд ли могу полюбить это место сильнее. Насколько бы ни были дороги книги, с которыми я, как ты знаешь, совсем не хочу расставаться, но воспоминания — вот почему это стало для нас домом, и ты приходишь сюда куда чаще, чем раньше, и даже растения тоже нашли здесь пристанище. Но даже всё это разом, вся память и ценность не вправе отнять у тебя то, чего ты заслуживаешь. Мне, конечно же, жаль, очень жаль покидать эту лавку, но мы, ты и я вместе, ты и я там, где мы сможем творить добро и помогать людям, не расставаясь, — единственное, что теперь важно. Мы столько раз выбирали самих нас, лишаясь чего-то привычного и безопасного… Ты никогда не простишь Небеса, но они могут дать тебе волю творить. Ты любил это так же, как любишь людей (хотя ты ни за что не признаешься) или растения, ты сможешь снова почувствовать то же, что прежде, и вместе мы справимся — если я в чём-то уверен, то в этом. Ты вновь создашь россыпи звёзд и туманностей, ты привнесёшь в наш, признаться, безжизненно-белый простор что-то очень живое и яркое — даже одним своим видом. Едва ли ты сменишь привычный тебе облик, мой дорогой, а Верховный Архангел в моём лице просто закроет на это глаза (Михаил будет в бессильной ярости), ты придумаешь повесить в воздухе ящик для предложений, и я в тот же миг сотворю его чудом. Мы будем заботиться о человечестве, и тогда кто-нибудь из других ангелов тоже поддержит нас. Мы всегда сможем вернуться на Землю поужинать в «Ритце», зайти к Нине с Мэгги, и ты сможешь делать хорошие вещи открыто, как ангел, а не отрицая и вновь притворяясь плохим, но как демон ты будешь меня искушать, ведь я знаю, как ты это любишь… — О, Кроули… Ничто не вечно. Ничто, если только не мы, верно? Мы сможем стать ещё ближе и не разойдёмся на разные стороны даже формально. И ради нас… Но почему-то ты смотришь, как будто я… я… оставляю тебя, хотя всё, о чём я сейчас тебя прошу, — это просто… остаться со мной. В наших силах отправиться на Небеса вместе… — Нет. Очевидно, это так, — теперь ты закрываешься, я же так хорошо знаю, что значит вот этот твой жест! Ты уходишь — как будто и правда намерен расстаться, но только никак не попробовать… вместе… — Удачи. — Удачи? Кроули! Кроули, вернись! Без тебя я не… Я не пытаюсь всё это представить. Мы не расходились вот так, окончательно… да никогда с сотворения мира! Сейчас мы и вовсе всегда были рядом, но… вечное «но» между ангелом, демоном, между добром и злом — оно исчезнет, а ты будешь прежним, формально сменив разве только цвет крыльев… Тебе совершенно не нужно хоть как-то меняться, мой милый, ты… ангел куда лучше некоторых, даже многих! Так должен ли ты называться не ангелом — демоном? Это так несправедливо. — Вернись на Небо, — я пробую снова. — Мы можем работать вместе. Мы можем быть вместе, — вот, я пытаюсь сказать это прямо. Быть вместе, тот самый смысл, Кроули, то, чего хотим мы оба. — Как ангелы. Творить добро. Ты мне нужен! — я признаюсь, признаюсь тебе во всём. Ты почти не шевелишься, и за очками совсем не увидеть глаз. Если ты… если тебе нужно что-то другое, настолько, что ты не пытаешься и рассмотреть то, о чём я прошу тебя… — Ты не понимаешь, что я тебе предлагаю, — мне не удаётся скрыть эту обиду, и голос немного дрожит. Но ведь правда, ты не понимаешь… всего. Что касается нас, нас двоих. То, к чему мы могли бы прийти. То, чего мы ещё не достигли. Послушай же… — Я понимаю, — таков твой ответ. — И намного лучше тебя. Что ж, намного… Намного? О. Может быть, я… я и вправду совсем очевиден в своих… чувствах, и ты прочёл всё вот так легко. Может быть, они взаимны (в чём я абсолютно уверен), однако не так… не в той степени, чтобы ты… чтобы мы вместе… И, может быть, я тебе дорог, однако есть… некий предел. Твоя жизнь на Земле — вот что ты ценишь больше всего, верно? Так повезло, что есть друг, но… о выборе просто не может быть речи. Не то чтобы я… имел повод надеяться, что это будет не так. Что сейчас ты пойдёшь со мной и что мы сделаем последний шаг. Нет, конечно же, нет… — Что ж, — я просто пытаюсь держать контроль, глядя тебе в глаза и совершенно не видя их. Полуулыбка рождается и затухает. Не думаю, что разговор не зайдёт в тупик, ты сказал всё… вполне ясно. Ты хочешь уйти. — Больше не о чем говорить. Только ты ещё здесь. Мы здесь, пусть и осталось так мало. Ты вдруг ищешь что-то вверху, за окном или… — Слушай. Ты слышишь? — но слышно лишь тиканье старых часов, ничего больше. Нет, ничего. — Никаких соловьёв, — говоришь ты, и я понимаю, нельзя не понять то, что годы назад стало символом для нас двоих, но я не понимаю, зачем, если ты оттолкнул меня, Кроули. — Ты идиот, мы могли бы быть… нами. Я… мне остаётся прервать этот односторонний взгляд. Что ж, мы могли бы быть. Верно. Ни больше, ни меньше — лишь теми, кем были в последние годы, кем могут быть ангел и демон, танцуя на грани несделанного, недосказанного эти несколько тысяч лет. Я только… чувствую, как ты сжимаешь мой… мой воротник?.. — и вжимаешься… как в поцелуе, но только со всей силой, болью, отчаянием. Ты не двигаешься, ты застыл, нет, мы оба застыли, и это так… мало похоже на тихую радость, которую я мог представить, когда-то, когда бы исчезли границы, признавшись тебе. Я… я знаю, что должен тебя оттолкнуть, это не… это не то, что мы можем… но вот спустя миг я пытаюсь обнять тебя, и пускай это продлится хотя бы немного, я просто теряюсь в том, что должен сделать… Ты сам отстраняешься и отступаешь. Ты смотришь, и я… почти вижу твои глаза даже сквозь чёрные стёкла. Ты снова застыл, ты не дышишь, ты… кажется, ждёшь от меня… — Я л… — нет, нет, это не… не то время. Я не могу. Ты тоже хочешь… всего, я теперь понимаю, но только сейчас между нами… так много. Ты… может быть, хочешь меня убедить. Искусить. Удержать этим последним средством. И мы… мы по-прежнему ангел и демон, не те, кто могли бы… Я должен ответить тебе. — Я прощаю тебя. Я и сам могу слышать, что это так… так неестественно. Я бы хотел сказать… что-то другое. Ты просто уходишь назад: — Обойдусь, — и конец наступает теперь. Я уже не могу сохранять хоть и тень от былого спокойствия. Тебя здесь нет, и минуту назад ты… ты поцеловал меня. Остро, болезненно, словно бы вынужденно. Безысходно. Боюсь, я был слишком растерян, а после мы оба остались настолько разбиты, что ты мог подумать… Нет, нет, ты ведь должен знать, что я хотел бы… хотел бы ответить. Могли ли мы что-то исправить? Ты поцеловал меня, я до сих пор не могу осознать, что… Я до сих пор чувствую это. Но, Кроули, каждый из нас сделал выбор. Я просто не в силах хранить неподдельную твёрдость, ничуть не поддаться сомнениям, что, может быть… может быть, лучший выход — вернуться к тебе. Я хочу тебя видеть, я даже ищу тебя взглядом в окне, я цепляюсь за книжный — но счастье, что его доверили Мюриэль. Верно. Он будет в порядке. А кроме него ничего не приходит на ум, чтобы дать мне возможность хоть сколько-нибудь задержаться. Мы не расстаёмся без шанса на встречу, я знаю, что это не так: мы всегда приходили друг к другу. Всегда будет лифт, будет книжный, пускай даже в прошлом — наш, и, коль и ангел способен спуститься вниз и обмануть всех до одного демонов, нет ничего невозможного. Мы не исчезнем. И всё-таки… Что-то ломается — я понимаю, когда краем глаза смотрю на тебя: ты же всё ещё ждёшь, даже после… Неважно. Я должен идти, лифт открыт, и мой взгляд длится только секунду, тогда как твой не прерывается, словно пронизывая. Я… наверное, я ощущаю твоё состояние, но если брошусь к тебе, если прямо сейчас к тебе брошусь, вернусь, то мы выиграем только миг. Ничего не исправится чудом, вот так по щелчку, как мы оба прекрасно умеем. Но ты хочешь быть на Земле; я хочу сделать что-нибудь на Небесах и как никогда к этому близок. Второе пришествие. Я улыбаюсь предельно натянуто. Без тебя… это невообразимо. Пугающе — я прячу страхи куда-то вглубь, вместо них — радость предчувствия и нетерпения; ты не поверил бы, Кроули, но ты не видишь меня, лифт до Неба взлетает всё выше. И всё же как ангел я должен быть там, куда прямо сейчас устремляюсь. И это так… так одиноко.