Доверие

      И он повторяет себе, точно заклинает, закаляет, как клинок; тело твоё — не из плоти и крови, оно из стали, недостойное земных удовольствий и радостей, созданное лишь приносить разрушения. Служить оно должно исключительно для того, чтобы познать смерть, пропустив её сквозь себя, и из вас двоих получится неразлучный дуэт.       И он верит каждому слову, что отпечаталось на теле шрамами.       Шу наклоняется и целует его.       Она не знает ни об единой мысли в его голове — либо знает о каждой, но ничего не делает. Блэйд понятия не имеет — они для друг друга незнакомые знакомцы; чудится, что преданы друг другу уже тысячи лет, но так и не научились общаться по-людски. Возможно, потому что сами давно уже нелюди.       А может потому, что общаться им и вовсе не нужно. Слова — лишнее, их было слишком много сказано в жизни Блэйда, и пусть всё он не помнит, но чувствует до сих пор — шрамированной кожей.       Шу целует его, но словно неумело; скорее вгрызается в его губы, точно желает откусить, но вместо этого прокусывает до крови и сама же её слизывает, оставаясь более чем довольной, пусть даже его кровь не отдаёт металлом; чем-то травяным скорее, почти сладко-цветочным — Мара не обратила его в цветущий палисадник, но заставляет гнить изнутри, насквозь пропитываясь блядским благословением Яоши, точно маринуясь в нём.       В жизни Шу было достаточно прикосновений, после которых она хотела содрать с себя кожу, и всё же к его прикосновениям отчего-то стремится всё равно.       Чужая близость — непозволительная роскошь; сотни лет он знал один лишь холод от чужого меча, что должен был обучить его защищать других, но научил ненавидеть. Сотни лет не было у него никого ближе природы, к которой он сбежал, точно пытаясь перековать себя, безнадёжно треснувший посередине клинок, во что-то новое, стоящее, но так и не сумел.       И всё же вот он — не отталкивает и не прогоняет, поддаваясь забытым воспоминаниям. Отсаживается от края кровати, давая больше места, и Шу льнёт ближе. До этого — опиралась одним коленом в простынь, сейчас же садится, обхватывая его бёдра ногами. Собственнически так, близко-близко, словно хочет, чтобы не сбежал, а он никогда и не собирался.       Блэйд думал, что подпустить к себе Шу значит позволить ей расковырять всё; и душу, и тело, чтоб кровило, покрывалось язвами и не позволяло забыть, что он — не более, чем живое оружие, созданное для сражений. Созданное, чтоб им пользовались. Что с ним будет, что будет с искалеченным вдоль и поперёк телом, что было переплавлено в сталь, уже не имеет значения — он живёт в короткие мгновения между приливами эндорфина от возможности приблизиться к блаженной мести.       Но Шу, давно заражённая чужим первобытным безумием, почему-то не умеет пользоваться им. Не хочет. Не может. Другими — пожалуйста; даже в перерывах между отчаянием на то, чтобы подработать — ха-ха, — доктором, Шу никогда не была милосердной или сострадающей.       Шу — дрянь по сути, дрянь по жизни.       Но почему-то возводящая его в ранг если не святых, то проклятых небесами точно. Она единственная, кто всё ещё нуждается в нём; даже смерть, загребущая сука, от него отказалась, побрезговав взять хотя бы за руку.       Шу — захотела всего его себе.       В самом из извращённых смыслов; её похоть перемешана с голодом, многовековым и изводящим до безумия. Она касается губами его холодной щеки, ведёт кончиком носа следом, когда опускается ниже, щекочет своими отросшими чуть ниже плеч волосами. Касается оголившимися клыками, едва ощутимо — после тысячи сражений не заметнее, чем проткнуть кожу иголкой, и всё же в этот момент — ощущает всё сполна, словно ещё способен на чувства.       — Я бы тебя съела, — хрипло шепчет Шу, проводя по коже языком, влажно, горячо и с отчетливо проступающим вожделением, и её дыхание жаром оседает следом, — Эоны, точно съела бы. Нихрена не оставила бы. Подавилась бы, но сожрала до последнего кусочка. Каждую косточку обглодала бы с удовольствием.       Блэйд хрипло усмехается — и не сомневается в том, что Шу способна на это. В самом прямом из смыслов, без единого сексуального намёка; в её осмысленность верить нет смысла — знает же, что этого давно не отыскать в ней.       И не может не думать, что это было бы милосердно. Возможно, это принесло бы ему долгожданный покой — едва ли он будет способен на восстановление в подобном случае.       Но всё это так и останется шутками.       — Вперёд.       — Я вегетарианка. И всякую тухлятину не ем.       — Ты эту тухлятину трахнуть хочешь, — Блэйд в слабо заинтересованном жесте наклоняет голову, следя за ней и откидываясь на одну вытянутую руку, давая ей больше воли действий.       — Это — другое, — Шу едва не мурлычет, прикусывая его выпирающие ключицы, как голодная собака, — совсем-совсем другое.       Её другое это губами прихватывать кожу, оставлять влажный след на шее, словно мечась в неуверенности, чего хочется больше. Определяется она быстро — кусается, не прокусывает до крови, хотя могла бы, но лишь оставляет отметины, которых не станет уже через час — благословение позаботится о том, чтобы у него не осталось ни единого напоминания о чужой близости, лишь сомнения в том, что всё было взаправду.       Её другое это шариться руками под растёгнутым верхом; его одёжда легкая, без проблем распахивается и не составляет труда избавиться от неё — Блэйд окончательно озверел бы и ушёл обратно жить в своих лесах, если бы пришлось ежедневно иметь дело с кучей застёжек и пуговиц, при его-то нарушенной мелкой моторике.       Блэйд даже не пытается ни расстегнуть многочисленные мелкие пуговицы на её рубашке, ни пряжку ремня на брюках — словно Шу специально такую одежду подбирает, пряча за высоким воротом и длинными рукавами собственное безобразие. Безобразие — в глазах самой Шу; в глазах Блэйда — неизбежные последствия жизни. Бытовые неурядицы. Доказательства того, что судьба — редкостная дрянь.       Что угодно, потому что не ему судить о чужом безобразии.       Что угодно, потому что в его глазах любой безобразен, но не Шу.       Единственный желающий его человек.       Её ногти касаются его голого торса, царапают напряжённые мышцы; руки у неё проворные в любом деле, будь это угрозы скальпелем — она безнадёжна в роли доктора, — или попытка подразнить Блэйда, но Блэйд не дразнится. Только если слабо, едва реагируя; внутри что-то может и отзывается, но это чувство настолько древнее и позабытое, что требуется время на осознание и принятие.       Из клинка не получится сделать музыкальный инструмент, как ни пытайся; из Блэйда возможно, возможно получится полноценный любовник, но в это верится слабо. И всё же это единственное, что всё ещё отличает его от обезличенной стали.       Собственные пальцы давно одеревенели, утратив былую ловкость и способность справляться с чем-то настолько простым и обыденным — даже подразнить в ответ не сумеет, да и не знал бы как в любом случае. Всё, на что он способен — держать в руках меч.       Или Шу. Ёрзающую на его бёдрах Шу; склонившуюся над ним в очередном укусе Шу; тёплую и удивительно мягкую в его руках Шу, хотя по своей сути — колючая и холодная.       Шу-Шу-Шу. Её имя глупое и короткое, как свист, даже послевкусие на языке не оставляет, сколько не повторяй его; звучит как закипающий и едва работающий чайник. Ни единой нормальной ассоциации с ней не выходит придумать — всё совершенно мимо неё, не про неё, не для неё.       И нет даже ни малейшего желания и дальше раздумывать над подобными глупостями, когда Шу отстраняется от его шеи и целует-кусает. Касается его оголённых плеч; проводит языком по губам; гладит по мерно вздымающейся грудной клетке; вгрызается в губы, не допуская возможности регенерировать так просто.       Вопреки жадным губам — мягкими руками осторожно огибает бинты, не касаясь их и не тревожа; возможно, просто не хочет возиться с этим после. А возможно просто относится как к человеку, о котором заботится.       Даже звучит дико.       — Ты же вроде бы не можешь прорасти, как остальные заражённые Марой, — искренне-задумчиво произносит Шу, отстраняясь и возясь с его пряжкой ремня, — тогда почему ты такое бревно?       Блэйд усмехается.       — Я сразу сказал не ждать от меня многого.       — Я тебя не привлекаю?       Шу рубит с плеча; всегда спрашивает напрямую, даже если прямого ответа нет и не может быть.       Дело далеко не в привлекает-не-привлекает, дело в том, что он сам отвык воспринимать что-то помимо боли. Нельзя по щелчку пальцев перестроиться и зажить… иначе. Хотя разговор даже не про зажить.       Это слишком сложно, чтобы Блэйд, движимый лишь местью, что-то да смог объяснить Шу, сотни лет отжившей в отчаянии. Живом, обжигающим нутро, требующим заполучить всё здесь и сейчас, потому что потом — может не наступить.       Они говорят на одном языке боли, но разных диалектах, а Блэйд и без этого не самый умелый собеседник.       — Это никак не связано. Была бы умнее — поняла и без объяснений.       Шу хмурится, облизывает уже свои губы; они у неё чуть опухли и покраснели. Хочется искусать в ответ вопреки подозрениям, что ему за такое откусят лицо. Никогда нельзя быть уверенным в том, что в действительно происходит в её голове — может, она и льнёт к нему, как одомашненная кошка, но взгляд у неё всё ещё голодный. Змеиный.       И всё же её оттенок бирюзы теплее, чем у кого-либо.       Потому она лишь хмыкает скорее шутливо, чем раздражённо:       — Будешь много умничать — заговорим совершенно по-другому.       И они заговаривают. Блэйд одной рукой обхватывает её шею сзади, заставляет наклониться обратно, чтобы самому укусить-поцеловать. Непривычно, но хорошо; в душе что-то да теплится, ещё живое, трепещущее, словно ещё способное выжить в нём и не утонуть в бесконечной и саморазрушающей жажде мести.       От Шу пахнет морем и ментолом — так в понимании Блэйда могла бы пахнуть смерть, но думается лишь о чём-то омерзительно-светлом. О жизни, возможно.       Пальцы зарываются в волосы; они чёрные и коротко-криво подстрижены, — Шу сама же обкромсала их карманным ножом, — но удивительно-мягкие. Приятно скользят меж неуклюжих пальцев, словно волны ласкают, и сама Шу от этой неожиданной ласки замирает. Уступает во всём на мгновение; в ответ на укусы мягко, размеренно прихватывает нижнюю губу Блэйда своими, чуть прикрывает глаза, точно искренне наслаждается моментом.       Одежда раздражающе трётся об кожу. Блэйд тянет за высокий ворот сзади, и Шу прислоняется своим лбом к его, смотрит в глаза, колеблется. А после вздыхает, и это звучит почти как «чёрт с тобой». Легко и быстро, точно нет этих бесконечных крошечных пуговиц, выпутывается из верха, сбрасывая его. На бледной коже контрастом остаются лишь тонкие бретельки чёрного бюстгальтера; других цветов она явно не признаёт, нося вечный траур по своей похороненной мечте о красивой и нежной любви.       Обидно, наверное, разменять роскошную мечту на него.       Блэйд думает об этом, Шу — нет.       Вместо долгих размышлений — снимает с себя оставшееся, а после — вновь берётся за его пряжку ремня, только в этот раз расстёгивая и приспуская штаны.       — Какие же они у тебя уродливые, — бубнит Шу, расстёгивая следом свои брюки, — мусорный мешок надел бы — лучше выглядел.       Блэйд усмехается, следя за её движениями. Шу… хорошенькая. Вопреки своему характеру — аккуратная, хорошо сложенная и ничуть не смущающаяся наготы, вопреки своему нежеланию оголяться. Даже будь он привередливым во внешности — всё равно бы задержал взгляд. Но даже это не заставляет его замолчать:       — Мусорный мешок — твоё единственное платье.       — Это платье готической графини, мудак без чувства стиля.       — Чувство стиля не помогает выжить.       Шу закатывает глаза с особым раздражением, бурчит что-то напоминающее «выживальщик хренов» и наклоняется обратно. Снова целует, словно действительно наслаждается этим, и Блэйд кладёт руки на её бёдра, притягивая ближе. Она держит дистанцию; упирается коленом в край кровати, одной рукой хватается за плечо, а второй — касается низа живота, прежде чем обхватить член. Хочется сказать этой рукастой дряни, чтоб не растрачивала время на ненужные прелюдия, но это всё, чем, по сути, они занимались весь вечер, потому молчит. Чувствует и язык Шу, проходящийся по ряду зубов, и её ладонь, которой она провела по всей длине, размазывает предэякулят по головке. Под кожей разливается тепло, которым он, кажется, успел заразиться от Шу.       А затем — снова чувствует её вес на коленях, когда она льнёт ближе. Пальцы крепче смыкаются на её бёдрах, когда она опускает их, насаживаясь на его член. Ногти проходятся по плечам; уже не так щадяще, не так аккуратно, оставляя белёсые полосы, но даже это — пустяк; Шу может разодрать его кожу в мясо, но Блэйд едва ли почувствует настоящий дискомфорт.       Шу ни слова не говорит Блэйду, когда он не ослабляет хватки и задаёт темп; неспешный, точно пытается распробовать чужую близость. Обжигающую, граничащую с болью близость — Шу поддаётся ему, но взамен снова кусает, проходится зубами по шее. Выдыхает едва слышное, но безгранично довольное:       — Точно съела бы.       Не стонет, но тяжело вздыхает, опаляя дыхание неровным дыханием. Трётся щекой об его, словно ей до сих пор недостаточно контакта; пальцами впивается в его плечи, пока поддаётся его хватке и плавно скользит бёдрами. У самого голос застревает в горле, позволяя лишь выдать себя сбившимся дыханием.       Шу, самой же дразнившей его слишком долго, хватает ещё нескольких толчков, и она с особым рвением проходится ногтями по коже, вздрагивая всем телом, точно случайно воспользовалась своей властью над электричеством на себе же, а после Блэйд ощутил это сам; ток почти по-любящему ласково прошёлся по коже, заставляя чуть сморщиться из-за неприятных, покалывающих ощущений, смешавщихся с едва осознавшимся чувством достигнутого удовольствия.       — Специально?       Ему не отвечают так просто; Шу лениво укладывает голову ему на расцарапанное плечо, щекоча и раздражая кожу волосами, и Блэйд точно узнает — ухмыляется.       — Догадайся сам.       Кажется, эта женщина сведёт его в могилу быстрее, чем он поймёт, как это сделать самому.