Это я, не кто-то другой...

Новость о том, что Раммштайн дадут один памятный концерт спустя всего лишь восемь месяцев после гибели Кристиана, поклонники восприняли неоднозначно. Кто-то решил что это правильное завершение истории, кто-то посчитал, что группа решила словить хайп и срубить денег, так сказать «напоследок», и вообще это кощунство и пляски на костях. Но билеты на концерт в Олимпийском Стадионе Берлина были раскуплены за рекордные семьдесят три секунды, что уже говорило о многом. Два месяца подготовки были для Тилля сущим адом. Всего было три репетиции и каждую из них Тиллю приходилось буквально выдавливать из себя. Он не понимал зачем он это делает, но приходил и репетировал. Репетиции проходили в гараже у Шнайдера (чтобы лишний раз не бередить душу Тиллю и самим себе, от принадлежащего группе репетиционного зала решили отказаться), туда принесли инструменты и оборудование и обустроили небольшой пятачок для шлифования программы. Эти репетиции не были похожи на те, что были у группы в те теперь уже безвозвратно далёкие времена, когда они были все вместе. Исчезла легкость общения и удовольствие от процесса, пришла гнетущая тишина и полное отчуждение друг от друга. Пришли, прогнали программу, ушли. И всё. Больше нет дружеских посиделок на полу среди инструментов, больше нет дружбы и взаимопонимания, больше нет группы. Тилль какой-то частью сознания понимал что они делают что-то одновременно и мерзкое и правильное. Каждый раз, беря в руки микрофон, ему в душу втыкали длинную, острую как нож, иглу, и это приносит дискомфорт, но он не чувствует какой-либо боли, потому что там ещё сотня таких же игл. Но может, если ему будет чуть больнее, то ему, как это не парадоксально прозвучит, станет легче? Поэтому он и согласился на этот единственный концерт. Болью успокоить боль. Что-то вроде шоковой терапии. Об этом Тилль думал, когда выйдя из гаража, остановился и установился на хмурое и тяжёлое серо-чёрное небо. С тех пор как Кристиана не стало, солнце так и не выходит… Шаркающие шаги за спиной он сразу узнал, он их узнает где угодно. - Олли, я хочу побыть один. Кажется, немного грубовато вышло. Но Олли упрямо подошёл к нему и встал рядом. - Ты куда потом? – спросил басист, на языке взвешивая каждое слово. - На кладбище. - А можно мне с тобой?- всегда держащий себя в руках Ридель, робел. Сейчас он шёл по минному полю, где вместо мин – слова, но шаг влево, шаг вправо – и ему конец. - Можно. Поехали. - Ну что-о?- зашедшего в импровизированную студию Оливера окружили товарищи. - Одно хорошо – речь человеческую он ещё не забыл.- вздохнул Ридель. - А вот себя, кажется, забыл,- сумничал Пауль. Надо было ему проситься с Тиллем на кладбище. Он – язык без костей! – разговорит его, вытянет на беседу, найдёт нужные слова. А Тилль и Олли всю дорогу молчали. Ридель бросал короткие взгляды на солиста, а заговорить не решался. В цветочном магазинчике Тилль, как обычно, купил букет фрезий. Олли, чтобы не идти к другу с пустыми руками (неудобно будет!), последовал примеру Линдеманна. - Ну, привет.- кратко поприветствовал Олли серый бездушный камень. Тилль привычным жестом, встав на колени, молча убрал старые цветы, положил новые. - А ты помнишь,- Олли опустил свой букет рядом с букетом Тилля,- как вас арестовали в Нью-Йорке? Смешно было. - В Массачусетсе,- рыкнул Тилль,- в Нью-Йорке он мне грудь распонахал трубкой. - Точно. Неоновой.- воскликнул Олли, прокрутив в голове тот весёлый случай с трубкой. Хохотали тогда до упаду все, особенно «виновник». Какое-то время они молчали. Тилль поглаживал землю на могиле, Олли стоя сзади него кусал кулак, готовя те самые нужные слова. - До сих пор не верю что это происходит. Тилль не отреагировал на эту фразу Риделя и его нарочито громкий и тяжёлый вздох, похолодивший спину. - Нам всем его не хватает,- снова вздохнул Олли и снова ноль реакции. И Ридель пошёл ва-банк. - Тилль, поговори со мной, облегчи душу. Я твой друг, я помогу тебе. Нельзя… Острый, полный ненависти взгляд через плечо заставил Олли запнуться и укусить себя за язык. Как большой медведь, покачиваясь, Линдеманн медленно поднялся с колен: - Помочь мне хочешь? Чем? - Чем угодно.- Ридель уже откровенно хотел броситься наутёк и сделал даже шаг назад, в сторону выхода. - Чем угодно, да? Верни мне Кристиана. А? Верни мне любимого человека? Можешь? - Нет. - А сделать так, чтобы он вернулся можешь? Тоже не можешь? Поэтому засунь свою помощь себе…поглубже. Тилль не решился выругнуться у могилы Флаке, который не особо одобрял преобладание крепких слов в речи, и сам избегал сквернословить. - Тилль, тебе нужна помощь. - Нет, мне нужен Флаке. А вы мне не нужны и ваша «помощь» тоже. Напомнить, из-за кого он погиб? Из-за кого? - Из-за нас, ты уже говорил- вздохнул Олли и опустил глаза. Навряд ли теперь Тилль их когда-нибудь простит, но они надеялись что простит, потому что себя «штайновцы» уже никогда не простят… - Никогда вам не прощу,- словно прочитав мысли басиста прошипел Тилль,- мы отыгрываем этот концерт, и вы все исчезаете из моей жизни и больше никогда в ней не появляетесь. И поправив куртку, пригнувшись, Тилль быстро пошёл мимо Оливера. Ридель смотрел ему вслед и вспоминал как после похорон он приехал домой, переступил через порог, скинул пиджак, сполз по стене на пол и завыл. Страшно завыл, как никогда раньше. Он никому не говорил, как рыдал у себя на полу и никогда не скажет. Тем более, Тиллю. «Здесь покоится Доктор Кристиан Флаке Лоренц…». Дорогой друг и коллега... * До музыкантов долетал шум из зала. Полный солд-аут, стадион забит битком. Крики «Раммштайн! Раммштайн!» слышались и в гримёрке. Участники группы сидели молча и слушали эти крики. Кристоф стучал палочками по изголовью дивана. Пауль сделал ещё глоток кофе и посмотрел на Тилля. Солист стоял обособленно от всех, прислонившись лбом к стене и что-то шептал. Кажется, пару раз Пауль услышал «Флаке». Дверь приоткрылась и тихий голос позвал их: - Музыканты на сцену. Все встали и гуськом потянулись к двери. Тилль шёл последним и каждый его шаг к сцене отдавался в голове ударами кувалды по мезгу. Шаг, ещё шаг, ещё шаг…Так вот как идут приговорённые к казни на плаху. Вместо плахи перед лицом Тилля чёрным пятном маячил микрофон. Собрав волю в кулак, он запел. Огромная толпа тут же подхватила его и понесла в разные стороны. Sonne Кристиан особенно любил и играл её всегда с удовольствием. Весь стадион пришёл в неистовство и начал не просто петь, а орать эту песню. И Тилль и остальные, увидев такую отдачу от зрителей, немного расслабились, позволили сценическому адреналину попасть под кожу и зажечь всё тело бешеной энергией. И в какой-то момент всем показалось что всё как обычно – обычный концерт, обычный, привычный восторг зрителей, но когда Тилль в проигрыше между песнями поворачивался к людям спиной и смотрел в сторону клавиш…там никого не было. Клавиши стояли, беговая дорожка стояла и никого нет и душа Линдеманна сжималась в шар боли и била в грудную клетку. Сет-лист состоял из любимых Кристианом песен и концерт из-за этого ужался с двух часов до часу. Но и этот час пересиливания самого себя показался Тиллю вечностью. На предпоследней песне Тилль не смог начать петь. Ohne dich. Сжимая в руке микрофон, отвернув голову от фанатов и желая от стыда провалиться под землю Тилль стоял посреди сцены один, над ним начинался дождь. И тогда зал…запел сам. Каждый из присутствующих на этом концерте памяти всё понимал. Фанаты спели всю песню сами, Тилл так и не смог поднести микрофон к губам, он стоял и глотал слёзы. Последней песней была Adieu. Страшным и странным казался Тиллю его собственный голос, слова лились абсолютно на автомате. «До свидания, я хорошо провёл время с тобой». …Они никогда не показывали своих чувств открыто и не говорили о них, но все – друзья, знакомые, члены семей, фанаты и фанатки, пресса – все знали что Тилль и Кристиан живут вместе. Страннее пары вряд ли можно было в мире. Мачо и дрыщ, сила и слабость, день и ночь. Но они были вместе, вопреки всем законам разумности. Кристиан стал для Тилля спасением, отдушиной, нишей, берегом спокойствия для мечущейся души музыканта. И вот её нет. И разве мог знать Тилль, когда написал эту песню, что будет петь её в память о единственном человеке на всём белом свете, который любил его просто так, просто за то что он – Тилль Линдеманн… Дождь очень удачно пошёл и скрыл слёзы Тилля на финальном поклоне. Ну вот и всё. После концерта все снова собрались в гримёрке и также молча глазели друг на друга. Тилль вдруг встал и вышел. И тогда Кристоф решился заговорить: - Уже думали, чем займетесь? - А ты чем? – спросил Рихард потирая проткнутый лопнувшей струной палец. - Я хочу открыть школу игры на ударных для детишек. Уже и здание нашёл. - Благородно. А ты, Олли? - Я поеду в Тибет. Хочу познать суть этого мира и встретиться с Далай-ламой. - Ну понятно. – Кристоф откинулся на мягкую спинку кресла. - Я буду детей учить, Олли будет восточные практики учить. С Рихардом всё ясно. Пауль? Ландерс залился краской и прильнул к мужу. - А я буду домохозяйкой. Хочу с сыном отношения наладить, дочек воспитывать и…Скажем им?- обратился один гитарист к другому. - Давай скажем, чего уж.- тряхнул головой Круспе. - В общем, мы хотим ребёночка из приюта усыновить. - Молодцы,- улыбнулся Шнайдер, - дети это будущее. Значит, будешь голым в фартуке встречать Риху с гастролей и утку ему жарить!? - Да.- с жаром воскликнул Пауль и чувство гордости залило его – он будет самой лучшей домохозяйкой. Все засмеялись и это было удивительно уже само по себе. Они так все вместе не смеялись уже восемь месяцев. Но вот вернулся Тилль и веселая атмосфера погасла. Линдеманн невидимым шлейфом принёс вместе с собой горечь и печаль. И первым не выдержал Олли. Он встал и, тихо сообщив что идёт за кофе, вышел из гримёрки. Тилль молчал и смотрел в окно. Дождь бил в стекло огромными бусинами воды. Сегодня на концерте он на первой же песне изменил слова и вместо «здесь восходит солнце» спел «здесь погасло солнце». И это оказалось правдой во всех смыслах. Рихард отчаянно желал заговорить с (бывшим?) другом. Открывал рот и не говорил, а только курил, курил, курил. Круспе не признавался, но ещё после первой репетиции он понял, что Пауль прав и идея с концертом – бред. Но не хотел. Он не хотел ставить точку в истории коллектива, который он создал. Вопреки происшедшей трагедии, вопреки логике, вопреки всему. Было время, когда всё что он хотел – убить Раммштайн. Но это было самый страшный период в его жизни и только Тилль убедил его не делать это. Убедил по-своему, кулаками, но убедил же! И вот они с Тиллем поменялись ролями – Тилль хочет завершить всё это, а Рихард не хочет. Поэтому он и устроил этот концерт, чтобы оттянуть время, продлить жизнь Раммштайн хоть на немножко. Теперь всё. Тишина в тесной комнатке стояла такая, что хоть ножом её режь. И вдруг. Дверь отворилась неожиданно и слишком громко, прорвав этот вакуум. В гримёрку, пятясь спиной вперед, ввалился Олли. Никогда ещё их басист не выглядел настолько ошарашенным. Огромные, с колесо, глаза полные ужаса, рот шевелился в беззвучном крике. Дрожащий палец указывал на дверь. - Олли, ты чего? – Шнайдер оторопел от вида Риделя. - Т-там,- Олли показал на дверь и спиной плюхнулся на свой стул. – Там. Все дружно и слишком резко, как по команде, повернулись к двери. В проёме стоял, смотрел на них своим коронным лукавым взглядом из под очков Кристиан Флаке Лоренц.