Исповедь

Стук колёс приближающегося поезда эхом гремит в голове, резонируя со стуком собственного сердца. Сложно поверить: только вчера он получил этот роковой звонок, сидя в гримерке после репетиции, а сегодня уже стоит на перроне в ожидании будто давно забытого родственника, постукивая каблуком лакированных туфель о серую брусчатку. В голове всплыл образ разбитой кружки и тёмного пятна кофе на полу — он выронил её из рук, стоило услышать голос на обратной стороне провода. После пришлось объясняться перед работниками театра и коллегами, ведь подобная новость совсем выбила его из колеи. От этих мыслей закололо где-то в желудке, но даже об этом думать было куда приятнее, чем о том, с чем предстоит ему столкнуться прямо сейчас. Честно говоря, он до сих пор не был уверен, правильно ли поступил, так легко согласившись на настолько внезапную и в какой-то мере рискованную авантюру. Сейчас, когда пришло время пожинать плоды собственных решений, он чётко чувствовал лишь желание как можно быстрее убежать, забыться и не вспоминать ни единого неловкого слова, сказанного вчера в трубку. С проклинаниями собственной беспечности в голову так же злостно вгрызлось осознание — уже слишком поздно придумывать оправдания и другие возможные сценария этого кривого диалога. Стук колёс перешёл в неприятный скрежет тормозов, а после и вовсе стих. Прошло пять лет с момента их последней встречи. В горле неприятно пересохло, и парень пожалел, что не купил воды в супермаркете неподалёку. Прошло пять лет с того момента, как Тенма Цукаса покинул Wonderlands×Showtime и прекратил выступления на Чудо-сцене. Гул в голове нарастал, пока глаза пристально следили за тем, как проводницы открывают двери и готовятся к высадке пассажиров, выдвигая небольшие лесенки к платформе. Пять лет, как он бросил самых верных друзей и уничтожил их совместное будущее. В груди будто стучали в барабан, отстукивая бодрый марш, да так, что кажется — совсем скоро мощный удар проломит грудную клетку.Тревога неизбежно наступала, стоило первым людям ступить на твёрдую землю. Пять лет, как он предал Руи Камиширо. Сталкиваться с болезненным прошлым было даже не столько стыдно, сколько… Страшно? Чёрт, да, он безумно боится. Было жутко представлять, как он будет смотреть в эти ядовито-желтые глаза, наверняка полные презрения и холода. Что изменилось за время их разлуки? Насколько изменился человек, которого он ожидает увидеть? Насколько изменился он сам? За все пять лет ни разу не позвонить, не ответить, даже не поздравить с днём рождения… Наглостью с его стороны будет позволить себе даже мысль о случайной встрече в толпе, пройти мимо и задеть плечом, будто незнакомца, что уж говорить о том, на что он подписался сейчас. В горле застрял неприятный ком, который никак не получалось сглотнуть. Руки предательски потели. Трепещущее предвкушение смешалось с едким чувством вины за содеянное и будоражущим кровь страхом. Сердце пропустило удар, пуская по спине холодок, когда взгляд зацепился за фиолетовую макушку, возвышающуюся над остальным народом, покинувшим поезд. Внезапно подступившая тошнота заставляла ноги подкашиваться. Может, не будь он настолько растерянным, поставленным в тупик как гром грянувшим вопросом, когда на небе не было и тучки, сейчас бы не пришлось терпеть настоящий круг ада, выдавливая из себя остатки силы воли и самообладания. Как удачно, что он был хорошим актёром не только на сцене, но и когда дело касалось его собственных чувств и эмоций. Пришлось немного прокашляться, чтобы выдать свой обыденно громкий голос. — Руи! К счастью или сожалению, сиреневая макушка тут же дернулась и обернулась на звук. Как он только умудрился услышать свое имя среди всего этого гама и толкучки? Тенма решил не медлить и не досаждать режиссёру вновь, поэтому рука тут же взмыла вверх, привлекая внимание. И всё-таки взгляд оставался таким же тревожно-серьезным, как раньше, будто в любой момент он был готов принять нож в спину, почуять подставу и дернуться с места. Макушка резво, но как-то взволнованно засеменила навстречу, протискиваясь сквозь людей… — Ой-а, Цукаса-кун! Прибытие немного задержали, надеюсь, я не заставил себя долго ждать? Ещё раз благодарю за возможность остаться у тебя на ближайшие пару месяцев, это действительно очень упростит мне жизнь. На поиск жилья в этом районе потребовалось бы немало времени и средств, а работодатели, ах, к сожалению, совсем не готовы ждать. Пришлось натянуть непринуждённую улыбку. Смотреть на него вот так, когда вас разделяет не больше полуметра, казалось совершенно непозволительным и неправильным. Цукаса мог поклясться, что никогда не посчитает себя достойным подобного явления. Камиширо совсем как прежде смотрел на него сверху вниз и привычно дружелюбно улыбался, показывая свое якобы приятное расположение духа — уголки губ были чуть подтянуты вверх, глаза изогнулись в лёгком прищуре, а с губ так и наровил слететь бодрый смешок, будто беседует он не с предателем, а с самым близким и приятным человеком во всей его скупой жизни — на самом же деле, это лицо было абсолютно таким же большую часть времени, и Тенма прекрасно знал, что означал этот спокойный тон и улыбка — проявление вежливости. По коже пробежали мурашки, настолько странно было смотреть в знакомое лицо, лишь немного изменившееся сквозь года, и видеть в привычно лимонных глазах тишину, когда раньше мог удостоиться чести лицезреть целый спектр эмоций. Актёр отдал бы всё за возможность разглядеть в этом взгляде хотя-бы это чертово презрение или холод, только бы находиться рядом стало не так неловко. Повисла тишина. — Аэ, кх-кхе, без проблем, всегда рад помочь! В конце концов, не чужие ведь люди… — он готов был поклясться, что на этих словах взгляд напротив лишь на секунду просвистел смертоносным железом, и от этого, однако, стало немного легче. Подтверждение чужой обиды, напоминание личной вины будто доказывали собственные мысли и суждения, уничтожая всякие сомнения и надежды, при этом рождая стабильность, и сложно сказать, что из этого было более привлекательным. Во всяком случае, стабильность вызывала меньше волнений. А ведь Руи теперь куда лучше преподносит себя окружающим, это сложно не заметить. Будто сам образ стал ещё ярче и притягательнее, и от былой неловкой странности почти не оставалось следов. Теперь в нём играла какая-то особая загадочность, собственный шарм и сияние, будто этот человек рождён для эстрадной жизни не меньше, чем сам Цукаса Тенма. А ведь когда-то он благодарил его за подаренное счастье и шанс измениться к лучшему, будто это и правда было его заслугой… и всё-таки, сейчас становилось совершенно очевидно, кто на самом деле всё это время был неумелым дураком. Пока Камиширо стремился вверх, развивался и профессионально, и морально, он, Цукаса, только зарывался на дно своих кошмаров, всё сильнее и сильнее отдаляясь от звёздной мечты. И пусть теперь он действительно узнаваем, работает над престижными проектами и становится лицом многих известных пьес, сама идея и возможность этого «звёздного» становления стала настолько расплывчатой, что разговоры об этом теперь были лишь выученной программкой, которую в некоторые интервью он добавлял для красного словца, не более. Как ни парадоксально, уехав ради достижения мечты, он тут же потерял её главную суть. От этого осознания становилось ужасно стыдно. Сейчас они с Руи совершенно не равны, и этот подлый взгляд сверху вниз лишь усиливал давление, так и наровившее раздавить все внутренности в мерзкую кашу, — …я понесу твой чемодан, просто постарайся не отставать, хорошо, м, Руи...сан? Вежливый постфикс, будто кочка, криво поставленная точка в конце предложения, выскользнул изо рта сам собой, заставив нервно сглотнуть. Почему-то показалось, что так будет правильнее. Он очень не привык быть вежливым в таких ситуациях, но ощущение собственной низости на фоне человека перед ним, сопровождаемое какой-то корявостью происходящего, никак не давало покоя. Хотя, честно признаться, последнее он чувствовал отнюдь не впервые. Однако за последние несколько месяцев он так отвык от подобного, что теперь присутствие смутного беспокойства и страха ещё сильнее граничило с паническим, пробирающим до самых рёбер, будто вкрадчивый хищник приближается к своей добыче, с каждым шагом всё напряженнее, в любую секунду готовясь напасть и разорвать на куски. Тенма никогда не думал, что умудрится подписать себе смертный приговор так рано. Тем временем Камиширо, с секунду помедлив — растерялся от совсем непривычного обращения — наконец совладал с собой и как-то особо нервно улыбнулся. — Это вовсе не обязательно, однако, если ты настаиваешь, я не буду спорить. Даже сейчас Цукаса-кун остается таким заботливым и галантным, фу-фу. «Заткнись. Ты не должен называть меня так.» — пронеслось в голове у Тенмы, и он напряжённо стиснул зубы. Эти слова, сказанные так легко и непринуждённо, звучали как болезненная насмешка. Руи же, кажется, ничего не заметил и парадно вывез чемодан перед Тенмой, приглашая взять эту скромную ношу на себя. Актёр в ответ помотал головой, отгоняя тяжёлые мысли, притворно лучезарно улыбнулся, кивнул и принял приглашение. Уже через какие-то полминуты колёсики начали шустро постукивать по кирпичным плиточкам на дороге, аккомпонируя подошве бывших коллег, и Цукаса благодарил всех богов за возможность хотя-бы сейчас не смотреть Камиширо в лицо. Оба держались до жути нервно. Неловкая тишина казалась мучительной, но никто не решался прервать её каким-то глупым вопросом, что в любую секунду может вывести из равновесия и так очень шаткую атмосферу, что сейчас была, хоть и очень натянуто, мирной. Тенма чувствовал на себе длинный изучающий взгляд всю дорогу, и под этим чётким наблюдением никак не мог сосредоточиться — руки предательски потели и дрожали. Он чуть не выронил чужой чемодан, пытаясь аккуратно положить его в багажник, и не произошло это только потому, что владелец этого чемодана очень вовремя подоспел на помощь. Как же, ничего от него не ускользнёт… Впрочем, после скромной благодарности и привычной улыбки, Руи вдруг перестал смотреть на него вообще. За рулём категорически не рекомендуется отвлекаться, но Цукаса не мог не коситься на своего пассажира, что сейчас так задумчиво смотрел то в даль, то куда-то вниз, безостановочно ковыряя ногти. Он выглядел очень взволнованно, и, кажется, огорчённо. В груди повисло какое-то тяжёлое чувство. Вот бы знать, что сейчас творится в его голове, чтобы суметь подобрать правильные слова и действия… Ох, даже при том, что время давно сделало их почти чужими, прежнее желание делать близкого человека счастливым никуда не исчезло и сейчас болезненно вгрызалось в сердце, напоминая о ноющем чувстве вины. Всё опять крутится вокруг одного и того же чувства, одних и тех же мыслей, одного и того же человека, что б его! Так продолжаться больше не может, из этой ситуации точно должен быть выход. Брови съехались вместе, светофор замигал зелёным, и машина двинулись с места, постепенно набирая скорость. Пальцы напряжённо вцепились в руль. — Я живу совсем недалеко от вокзала, минут пять ещё, но консьерж у меня бывает чересчур дотошным. Приготовься к небольшой нервотрёпке, первое время может донимать расспросами, в какую ты квартиру, кто тебя там ждёт, ну и тому подобное. С памятью у него проблемы. Завтра сделаю тебе копию ключей, молча показывай и проходи — сразу отстаёт, — блондин прокрутил в голове первые полгода своей жизни в этом городе и невольно поежился от воспоминаний о вечных пререканиях с уже немолодым мужчиной просто для того, чтобы попасть домой, — пока поспишь на диване в зале, потом я что-нибудь придумаю, может, хоть матрас тебе поудобнее купим, в крайнем случае поменяемся, — он сделал небольшую паузу, думая, о чём ещё не сказал, но тут вспомнил о чём-то настолько светлом, что даже сведенные вместе брови немного расслабились, и он заулыбался, — Ах, и у меня есть пёс, Анто! В зале его лежанка, так что я обычно не закрываю дверь туда по ночам, чтобы он не скрёбся, но если тебе будет неудобно, я перетащу её к себе. Руи как-то вымученно усмехнулся и наконец повернулся в его сторону. Видеть болезненное разочарование в этих глазах, прикрытое напускным спокойствием, стало просто невыносимо. — Не думаю, что это будет проблемой, ты ведь знаешь, я часто работаю допоздна, а потом меня не так-то просто разбудить. Но мне и не обязательно закрываться, если только чтобы не мешать тебе шумом механизмов по ночам. Знает. Он знает, что у Руи ужасный режим, что он часто слишком увлекается своими изобретениями и пропускает приёмы пищи, если ему не напомнить, что каждый вечер от чертежей его приходится чуть ли не оттаскивать, чтобы утром он не проспал репетицию, потому что от усталости его беспощадно рубит так, что потом до него даже самому Цукасе Тенме не докричаться, а уж у него-то голос громкий. Знает. И хочет позаботиться, чтобы его товарищ не угробил себя вот так, хотя и сам не лучше. И, самое главное, — хочет, чтобы его послушали, как раньше. Хочет быть таким же важным, хоть не заслуживает и капли чужого внимания после ошибки прошлого. Он абсолютно правильно мучается сейчас угрызениями совести, отбывая свое наказание за отсутствие попыток исправиться все эти годы, и это то, что он должен переживать. Но, думая о возможности снова, как раньше помогать Камиширо как другу, а не как старому знакомому, коллеге, почти чужому человеку — нет, даже как близкому, лучшему другу, будто милости его присутствия рядом уже было недостаточно… Чёрт, какой же он всё-таки жадный. . . — Анто, привет, привет, братец! Совсем соскучился тут без меня, да? Ну, ну, меня же не было всего час… Актёр выпрыгнул из ботинок и тут же подхватил выбежавшего его встречать пёсика на руки, пропуская гостя в дом. Ну, правильнее сказать, нового сожителя. Пёс так и норовил облизать ему нос и щеки, явно нисколько не смущенный внезапным подъёмом, и его хозяин не смог сдержать хихиканья, смешанного с шуточными возмущениями. Пушистый друг и правда помог ему немного расслабиться и успокоиться перед важным и ужасно эгоистичным решением, которое он собирался принять совсем скоро. Камиширо так же снял обувь и шагнул в глубь квартиры, постепенно осматриваясь. Тенма опустил щенка на пол, и он тут же начал прыгать вокруг нового друга, виляя хвостом. — Ты, наверное, устал с дороги. У меня должен был остаться чай, не хочешь? А, и… — сейчас или никогда, сейчас или никогда, — …на самом деле, я хочу кое-что тебе сказать, ну, для начала. Ты не против? По коже прошлись мурашки. Было до жути страшно и сложно произносить эти слова, но, как бы ни хотелось убежать, сказать, что пошутил, спрятаться от всего и заставить себя забыть, сейчас он просто не мог так поступить. Это было важно. Непонятно, ради его эгоистичных желаний или здоровья Руи, но точно очень, очень важно. Камиширо вдруг резко поднял взгляд. Его глаза вновь переполняли эмоции, такие пугающе бушующие, похожие на настоящий шторм из сомнений, надежды, волнения и... точно такого же страха? Чего он может бояться? Неужели возможность поговорить с ним о чем-то большем, чем о работе и погоде, теперь его так пугала? Вновь стало безумно стыдно. — Если ты не против, я пойду поставлю чайник, ладно? Можешь пока немного осмотреться, но потом приходи на кухню. Мне кажется, это… — актёр чуть прервался, сглотнув подступающий к горлу ком. Он чувствовал себя провинившимся ребёнком, что совсем недавно разбил любимую мамину вазу и сейчас пытается ей в этом признаться, — …очень важно сказать после такой долгой разлуки. Он чувствовал, как от волнения по телу прошёл небольшой тремор. Не смея даже поднять глаза на собеседника, он выдохнул и юркнул за угол, оставив после себя кучу вопросов. Однако Руи лишь мягко выдохнул и бросил в догонку серьёзное «хорошо». Он и сам хотел поговорить об этом. Палец щёлкнул кнопку чайника, и вместе с этим щелчком Цукаса вдруг ощутил всю плачевность ситуации, в которую он попал. Он совершенно не знал, что делать и говорить, а на эмоциях ляпнуть какую-то глупость сейчас было очень и очень опасно. Нужно было продумать хоть какой-то план, чтобы не усугубить ситуацию, но для начала нужно были расставить собственные гудящие мысли по полочкам. Ради чего ему нужно сделать всё это? Чтобы получить прощение. Что его больше всего пугает? Снова оступиться и не суметь сделать дорогого человека счастливым из-за своей роковой ошибки. Можно сузить до простого «расстроить». Что нужно сделать, чтобы тебя простили? Правильно, извиниться. А что поможет уменьшить вероятность провала? Ох, ничего не вязалось. Он и так испортил всё, что только можно, поэтому исхода хуже было не придумать, как и возможности как-то исправить положение определёнными действиями. Эмоции переполняли его с головой, путаясь и мешаясь, мысли накладывались друг на друга, образовывая непонятный тугой ком, наседающий на сознание как толстый и вредный чёрный кот. Чёрт, почему он вообще решил, что какие-то слова могут загладить его вину? Почему он думает, что может претендовать на прощение, когда поступил как самая настоящая скотина? Он же знал, знал, как болезненно Руи будет отпускать его, но собственная слабость и страх, собственное стремление оправдать чужие ожидания и исполнить чужие мечты заставили его… Господи, да его тошнит от себя! Неужели этот загнанный в угол, эгоистичный, ненадежный Цукаса Тенма решил, что его слова будут что-то значить? Что он сможет заставить их что-то значить? Как же сильно он оплошал сейчас, нет, только не так, пожалуйста, он не хочет этого видеть, слышать, понимать и пропускать через себя снова, несколько месяцев терапии и… — Цукаса-кун, так о чём ты хотел поговорить? Руи… он так сильно виноват перед ним, но сейчас позволяет себе стоять с ним в одной комнате, говорить, заставлять растерянно наблюдать этот горе-спектакль и думать над тем, как бы помягче и по-деликатнее ответить… — Прости. Прости меня, пожалуйста. Я ужасно виноват перед тобой и мне правда очень и очень жаль. Я пойму, если ты злишься на меня, если до сих пор обижен, и я понимаю, что после всего того, что случилось, я не достоин называть себя твоим другом. Но ты действительно заслуживаешь быть счастлив сейчас, и я понимаю, что ты наверняка очень расстроен и обеспокоен тем, что происходит и между нами тоже, поэтому прошу, скажи, что я могу сделать, чтобы заставить тебя снова чувствовать себя счастливым? Прости, я… — он вдруг подавился собственным всхлипом, не заметив, как по щекам потекли пара тонких солёных дорожек, которые он тщательно старался удержать, — я больше не имею право звонко крикнуть «вандахой», как это делала Эму, чтобы подбодрить тебя. Но мне ужасно стыдно за то, как я поступил. Наверное, очень жадно с моей стороны надеяться на прощение, но... прости. Прошу, прости меня и позволь исправить последствия. Я очень хочу как раньше. По лицу Камиширо было совершенно ничего не понятно. Он будто оценочно осмотрел своего собеседника, после тяжело выдохнул и на несколько секунд задумался. Это молчание показалось Тенме вечным. — Ты прав, сначала я действительно был обижен. Будто все наши планы и будущее группы для тебя были просто пустыми словами, а общение со мной — тягостью, раз ты решил избавиться от всех контактов со мной при первой же возможности… это очень грубо, Цукаса-кун. Однако я знал, что рано или поздно это должно было случиться. Рано или поздно нашим путям суждено было разойтись, и когда это случилось… я был ослеплён этой потерей. Но время действительно затягивает шрамы, и спустя пару лет я понял, что это вполне логичный исход. Я смотрел некоторые твои интервью и, знаешь, я видел, как меняется твой язык тела, когда ты рассказываешь о нашей труппе. Тебе ведь тоже было нелегко идти на это, да, Цукаса-кун? Но я никак не мог полностью отпустить обиду на тебя, хоть прошло уже так много лет… а потом меня пригласили режиссёром сюда, в Токио. Я решил, что сама судьба намекает мне на шанс освободиться от этой ноши, ах, и как удачно, ты действительно взял трубку. Это, наверное, высшее, о чём я мог мечтать, когда делал звонок. У меня было крайне много сомнений по поводу этой авантюры, однако, как видишь, я здесь. Я услышал и увидел тебя. И я действительно надеюсь, что теперь мы сможем оставить многие конфликты позади, — в конце концов, его лицо смягчилось, и на нём появилась действительно спокойная улыбка. Он чуть усмехнулся и робко добавил, — я очень скучал по тебе, Цукаса-кун. Из глаз с новой силой брызнули слёзы, и актёр больше не смог сдерживать себя. Щемящее чувство внутри немного отступило, и он неконтролируемо засмеялся, не веря тому, что сейчас происходит. — Я тоже. Боже, Руи, я тоже! Очень соскучился! Ещё секунда, и Камиширо был заключён в объятья, что его, впрочем, ничуть не смущало. Напротив, его руки привычно осторожно опустились на чужие плечи, пока на лице невольно расплылась широкая улыбка. Теперь им предстоит восстановить то, что разрушили эти тяжёлые пять лет. Можно не торопиться, ведь у них есть ещё три месяца, на такой ведь срок Руи здесь, верно? — Фу-фу, Цукаса-кун остался таким же эмоциональным, как был в свои восемнадцать. — Заткнись. Не удивлюсь, если ты и сейчас будешь дразнить меня какими-нибудь глупостями вроде вот этого твоего мяуканья, как наверное, ээ, весь последний год перед моим отъездом! — Хм? Ах, ты про. Нян, ня~ — Руи, тебе двадцать три или пять?! Перестань это делать! — Неужели Цукаса-кун стал настолько жестоким, что теперь ему совсем не нравятся коты? Как ужасно! — Угх, и всё-таки ты такой же придурок, как был пять лет назад. Так, ладно, отпусти меня, чайник уже вскипел! — Но разве не ты всё это затеял? Отбиваясь от цепких лап хитрого режиссёра под звонкий лай прыгающего вокруг Анто, Тенма наконец почувствовал непередоваемое тепло в груди. Похоже, их совместная жизнь обещает быть веселой.