(не) любовь

Ястреб думает, что любовь — это одно сплошное наебалово. Знаете, такое, с привкусом медийного глянцевого налета, от которого тянет блевать. Любви нет. Есть физическое желание удовлетворить внутреннюю похоть, есть желание прикрыть дырку внутри себя человеком, есть потребность не быть одному. Но любовь… Любовь выдумали. Комиссия не говорит об этом на прямую, но не-Кейго Таками сам приходит к этому выводу годам эдак к шестнадцати. Сердце не ускоряет бег при виде красоток, не екает от вида милых парней. Телевизор врет, интернет пиздит, а книги приукрашивают. Ему легче флириовать, ему дается неплохо играть с чужими чувствами и смотреть на ситуацию трезво. В его мире все прагматично и просто. В его мире нет физического и романтического влечения. Идеальный агент выучивший все правила глянцевой карамельной любви, но не испытывающий ее. Это так удобно… Было. Алкоголь плещется внутри, а мир рассыпается цветным каскадом звезд по ладоням. Он и приходить сюда не должен был, встреча должна была быть в другом месте, но нет же, его заносит сюда, будто ветром или магнитом. Чужая, насмешка, бритва Оккама, брошенная метко в сердце и адамово яблоко. Бросок навылет и бирюза чужого взгляда растворяющаяся в очередном стакане. — Поехали ко мне, — в мире Даби все просто. А мире Даби все не идёт кувырком. А мире Даби, Ястреб поедет с ним без всяких «но» и «если». Хотя есть нюансик, о котором герой номер два предупреждает, вываливая все единым потоком, где-то в промежутке между тотальным осознанием своего положения и выходом из бара на улицу. В нос бьет тонкий неприятный запах кошачьей мочи и чего-то алкогольного. Не самая романтичная обстановка. — Я не по этой части, — планомерное заколачивания гроба собственных ошибок и чувств. — И парни точно не… В моем вкусе. — Правда что ли, Пернатый? — смешок оседает в миллиметре от губ героя. Что же он творит? Ястреб испуганно и рассеяно шагает назад, вляпывпясь ногой в лужу, пока неотвратимое, нерушимое, уверенное в своей победе, нечто надвигается на него. — Честно, ты не так… — глупое жалкое, человечное оправдание, достойное героя третьесортного романа. Он закрывает глаза и прижимается спиной к стене, борясь с желанием спрятать лицо в ладонях или вовсе свернуться в клубок из перьев и разочарования на влажном асфальте. Он закрывает глаза в глупой и иррациональной надежде, что его это спасёт. Как в детстве, если не видеть проблемы, то её и нет. Он забывает о том, что должен и может обороняться, забывает как, говорить, а не паниковать и прятаться. Из него будто все силы высосали. Забывает, как дышать и… Чувствует себя слишком бестолковым маленьким и никчёмным по сравнению с нахлынувшими чувствами. Ястреб шумно сглатывает, когда чувствует чужое дыхание на своей щеке. — Сам то веришь в то, что говоришь, а Птица? — Да, — голос бы петуха не давал, было бы всё замечательнее. — Я не… — Ага, ничего не чувствуешь. Любить не умеешь и вообще, ты точно, вот сто процентно, не по парням, — горячие ладони забираются под куртку и гладят напрягшиеся мышцы, сквозь ткань геройского боди. Скобы цепляются за спандекс и оставляют на нем зацепки. — Слышали. Плавали. Знаем. Что-то новое начирикаешь или остановишься на этом? Ему хочется, выть в голос от всего этого. Он же… Он же никогда. Он даже… Да плевать ему было на всех и вся. И вообще, он думал, что асексуален и аромантичен. А потом случился горелый припизднутый псих и в голове словно кто-то переключатель нажал. Ястреб беспомощно шуршит крыльями. Бежать некуда. Особенно от самого себя. В двадцать три пора уже это понять, а не валять дурака и прикидываться шлангом. — Смешной ты, Птенчик, — продолжает шептать злодей. — Уходишь в глухую несознанку, хотя у самого всё на лице написано. Волна жара, что пришла вместе с горячим телом отступает, а герой словно выныривает из-под толщи воды. Жадно глотать и хватать воздуха ртом не выходит, только потому что крупицы самообладания все ещё при нем. Он открывает глаза сталкиваясь с насмешливым и грустным взглядом аквамариновых глаз напротив. Даби весь из себя боль, насмешка, язвительность и буря в стакане. От него такого, щемит в груди, все сжимается и трепещет, что руки тянуться сами к этому жару, да, Ястреб бьет себя по ним. Совсем с ума сошел. — Поболтаем, когда у тебя мозги прекратят быть куриными, — злодей ловко разворачивается на небольшой платформе армейских берц и неспешно шагает во тьму, будто так и надо. Будто отделился от нее до этого, а теперь возвращается домой в кромешный мрак и могильную сырость гниющих кварталов на отшибе. Вот так просто… Будто секундой ранее не зажимал Ястреба, как школьницу и не лапал его шепча на ухо провокации в чистом виде. Глупое птичье сердце заходится в стремительном беге. Так быть не должно.