Вселенная

…Когда я теперь вспоминаю о ней, первое, что встает перед глазами, - тонкие пальцы, сжимающие камеру, и простые блестящие браслеты, которые серебристыми просверками вспыхивали на солнце. Снимала она много. Но больше всего мне запомнилась сценка на набережной. Корабль-музей на усыпанной искристым сахаром воде; ивы на островке неподалеку от берега, которые полоскали длинные ветви, словно русалки – свои волосы; детский смех; белые чайки в небе, синем до ломоты в глазах; уточки, похожие на броши, приколотые к роскошной сине-голубой ткани воды. Простая, будничная сценка. Но на экране компьютера она оживала иначе. Свету, казалось, было тесно в рамке монитора, и он, кипя, готов был вот-вот проломить ее и затопить комнату. Кадры словно переносили нас в прошлое: на десять, а может быть, пятнадцать лет назад. В прошлое, которое основательно забыто, а потому кажется чуть лучше, чем было на самом деле. Наложенная ею на видео неспешная, блестящая, как ручеек на солнце, мелодия на пианино Рика Райта, теплая, как летний дождь, довершала картину. В такие минуты она казалась волшебницей, способной вырезать ножницами фрагмент бытия, обрамить его и подарить тебе – живой, дышащий, словно вымечтанный ею заново. ******* Но основной своей деятельностью она считала фотосъемку. И при всей своей одаренности была склонна к приступам неуверенности в себе. Порой перед тем, как идти на выполнение сложного задания, брала меня за руку, словно за якорь, удерживающий тревожное сердце на месте. Как-то раз ее пригласили фотографировать местный спектакль, и мы пошли туда вместе. Мне казалось, что ни в костюмах, ни в декорациях, ни даже в самом сюжете (это была постановка по не самому известному рассказу Куприна) нет ничего особенного. Я даже посочувствовала ей, глядя, как она с лицом, выражавшим предельную сосредоточенность, отщелкивает кадр за кадром. Она всегда с полным самозабвением погружалась во все, что делала, ни в чем не признавая полумер. И каково же было мое удивление, когда позже мы посмотрели эти кадры на компьютере. Каждое лицо – мгновенный слепок эмоций; в каждом из этих людей, казалось, бурлила собственная драма. Актеры? Сцена? Спектакль? Все отошло на задворки памяти. Это были картинки прошлого, непостижимым образом оживший мир, который писатель создал сто лет назад. ******* В свободное же от работы время она неизменно снимала лишь пейзажи, отдыхая от людей. Городские виды и природа были тем оазисом, в котором ее душа обретала тишину. (Наверное, поэтому в стихах, которые я о ней писала, она как бы сливалась с природой – или природа, оживившись, становилась ею. Горячее тело зари обнимать, Струить поцелуи на нежные плечи, Нагретых цветов жадно пить аромат, С травой обессиленно слиться под вечер. Луга ее нежным дождем заливать – Душой, распирающей шире пространства, - Дарить ей одной нерастраченный клад, В глазах ее плавать, исполненных странствий. Поймать – и прочувствовать – каждый извив (С каких эверестов неспешно спускаться?) И пальцами ветра, устав от любви, Зарыться в зеленые кудри акаций…) Больше всего мне нравился ее снимок незатейливого фонтана, сделанный в одном из скверов нашего района. Капли воды, застывшие, будто бисер, в медовых лучах закатного солнца, были запечатлены ею одним августовским вечером, совершенно спонтанно, во время прогулки. После этого мы, как ни в чем ни бывало, пошли в кафе есть мороженое. И до сих пор мне кажется, что снимок, этот кусочек предзакатного лета, на вкус напоминает черную смородину, пахнет сливками – и немного горчит кофе. А еще я сразу вспоминаю ее любимую мужского покроя рубашку в черную и белую клетку, в которой она была тогда, широкие потертые джинсы и волосы, которые и на работе, и во время прогулок она неизменно стягивала в хвост. ******* Я была одной из тех, кому доводилось видеть ее волосы распущенными, выпущенными на свободу, вольно льющимися медовым водопадом. Они были похожи на струи фонтана в полуденный час: касаться их было наслаждением, таким же щемящим, как от ручья во время летней жары. Мне нравилось целовать ее волосы, как желанное, естественное продолжение ее самой, а она неизменно прикрывала глаза – словно они были способны испытывать удовольствие. ******* Ее глаза напоминали о «Годах странствий» Франца Листа. В их серых озерах так и чудилась хмарь пустынного пейзажа, в котором задумчивый странник продолжал свой одинокий путь. Тот самый путь, которым идет каждый думающий и ищущий человек. Впрочем, такими они выглядели лишь в минуты задумчивости. Стоило ей развеселиться, как глаза ее полнились блестками смеха, словно хрустальными бликами на глади озера. ******* Ее голос был мягким, как вечернее небо. Она курила, причем крепкие, мужские сигареты - ее единственная вредная привычка - но на голос это никак не влияло. До сих пор слышу, как она читает, словно лаская своим серебристым тембром, мои стихи о ней. Ты читаешь - мои стихи. Я целую - твой снежный голос. Мое сердце - тобой - вспоролось: В нем оружие бросил - страж. Мои губы - от чувств - тихи. Только литерами цветными На окне я пишу - твое имя. Нет: на небе взвожу - витраж. ****** Она была высокой и изящно сложенной, что, по мнению ее многочисленных подруг, было непросто заметить под ничем не примечательной, нескладной, чаще всего слишком большой одеждой. В ответ на критику она лишь пожимала плечами и говорила одно и то же: ей так удобно. Ничто не стесняло ее летящего духа – и ничто не должно было сковывать движений ее телесной оболочки. И ей было искренне непонятно, почему кто-то в этом мире рассуждает иначе. ******* Все роскошество ее тела открывалось взгляду лишь тогда, когда она сбрасывала одежду. Как-то раз, в книге о Помпеях, я видела фото найденной там статуи Изиды: то была широкобедрая дева с нежной грудью, волосами-волнами и мягко очерченными губами. На ней была тончайшая туника, обтекавшая тело, как струи воды. Вот на кого она была похожа в моих глазах. С той лишь разницей, что грудь ее и бедра, теплые, живые, подрагивавшие под рукой, были, к счастью, не из мрамора. А губы… Ее губы были розовыми, нежными, чуть полноватыми, в своей естественности никогда не знавшими помады. Губы, которые порой раздвигались в ясной улыбке, и улыбка эта плескалась и в глазах, и во всем ее широком, открытом всему миру лице. А еще это были губы, которыми она ласкала меня до звездопадов в глазах, до несдержимых волн, упруго прокатывавшихся под ее языком… А после конца, в сияющей пустоте без мыслей и слов, оставались лишь ее глаза, жадно вглядывающиеся в мои, прекрасные в своей незащищенной искренности. Как же меня плавило в такие минуты от любви к ней, переливавшейся через край сердца, словно варево из котла. Как же плавило. ******* Больше всего мне нравилось любить ее в образе Вселенной. Началось это по воле случая. Иногда она носила свободные рубашки темных оттенков с рисунком из маленьких белых звезд. И как-то раз перед тем, как предаться любви, она почему-то не сняла ее, а лишь расстегнула на груди и поманила меня к себе. И, когда я спустилась к ней губами меж этих двух разомкнутых звездных берегов, мне казалось: перед глазами зажигаются новые разноцветные вселенные. ******* Целая Вселенная жила и горела и у нее внутри. Зачастую мне казалось, что все ее снимки, видео, все наброски, которые она изредка делала в своем блокноте, - лишь отражения ее собственного причудливого, любознательного, ищущего Красоту и Истину духа. Истину она в итоге нашла… но не там, где искала все это время. ******* Ей нравилось читать, но в основном это были альбомы по искусству, путеводители, в том числе и самый любимый из них – «Крепости и кремли России». Пару из них ей довелось поснимать за то время, что мы были вместе. Надеюсь, в итоге она доберется до всех: эти величественные бастионы заслуживают ее объектива. Особенно снежно-белый Тобольский кремль над рекой, в котором мы так и не побывали вдвоем. Но как-то раз, в поезде, ища, чем бы себя занять, она взяла у меня книжку с двумя повестями Сэлинджера – «Фрэнни» и «Зуи», и немедленно погрузилась в чтение. Через несколько дней ей захотелось сходить в книжный, и там мы нашли для нее «Откровенные рассказы странника». Ту самую старинную русскую книгу неизвестного автора, о которой рассказывается в упомянутых повестях. Речь там об одиноком страннике, который ходит по храмам, ищет священника, который научил бы его творить Иисусову молитву, ведет с ними беседы, а потом, окрыленный новой духовной жизнью, обучает ей и других на своем долгом пути – и встречает, по выражению Сэлинджера, совершенно замечательных людей. Увидела ли она в нем сходство с собой? В персонаже, который вечно в пути, вечно в поиске? Вероятно. Правда, в отличие от этого странника, она не была одна… Во всяком случае, пока. ******* Это началось легко и случайно (а может быть, нет ничего случайного?) с прочтения пары книг - и завершилось за несколько месяцев. Смятение, внутренняя борьба, происходившая в ней, были ясны без слов. В последние дни нашего союза мне стал понятен смысл фразы из романа Оруэлла «1984». Герой романа говорил о своей жене, что та, обнимая, словно одновременно отталкивает его изо всех сил. ******* В каком-то тумане встают передо мной ее последние слова ко мне. О том, что благодаря новой духовной жизни ей стало ясно: она больной человек, и я тоже больной человек, наша связь неестественна, она - не любовь, и не может быть любви между людьми одного пола… Она даже обмолвилась о том, что ей когда-нибудь придется («придется!» - звучит как тяжелая повинность) связать свою жизнь с мужчиной, потому что только такой союз – правильный. Сейчас, со своей повзрослевшей душой, я бы уже не стала мучить ее напоминаниями о том, что ей за 30 лет ее жизни никогда не нравились мужчины, что в 20 она была влюблена в Лану Дель Рей, а в 25, для того, чтобы забыть свою первую девушку, на полгода ушла с головой в изучение гончарного мастерства… ...А также о том, что каких-нибудь полгода назад она сказала, что хочет состариться со мной рядом. (В самый неожиданный момент: мы сидели бок о бок, каждая за своим ноутбуком, я возилась со своим переводом, она редактировала фотографии). А болезнь... разве может болезнь дарить столько счастья? ******* Я читала все те же книги – и смотрела с ней вместе фильмы о поисках Бога – и слушала службы в храмах - но разница была в том, что мне как-то удавалось примирить все это с фактом нашей любви, а она не смогла. Она не знала полумер. Ей пришлось сделать выбор. Без ссор, без драматичных расставаний, хоть и не без слез… Я могу надеяться лишь на то, что годы странствий ее ищущей души закончатся и Тот, Кого она выбрала, приведет ее к светлой гавани. Может быть, я тоже в итоге приду туда - своими, извилистыми путями? «Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу! Боже мой! Целая минута блаженства! Да разве этого мало хоть бы и на всю жизнь человеческую?» (Достоевский. «Белые ночи»)