Настигший нас, весенний бриз

            Контраст, между весной, цветущей, озорной и свежей, царившей за огромными панорамными окнами кабинета Минхёка и этим самым кабинетом, тёмным, донельзя официальным и засчёт этого угрюмым, с мебелью лишь в черных и серых тонах, действительно был велик. Словно бы окно это разделило собою мир на две части, на кабинет Минхёка и на всё остальное, не имеющее к нему никакого отношения, далёкое и закрытое от него. Эта была длинная комната, центр которого занимал подстать ему удлинённый стол для переговоров, вокруг которого в данный момент сидели девять мужчин примерно одного возраста. Все девять пар глаз были направлен на него. Восседал он на своём «троне» ака греческий бог. В самом центре, уверенно, бодро и решительно, и мысль о своём доминировании над всеми этими людьми, в таком довольно молодом возрасте, воздушно-капельным путём будто бы распространяя. Так казалось всем им, по крайней мере. — На сегодня, полагаю, всё. Благодарю за работу. — прозвучал звонкий его голос. Глаза его, шоколадно-карие, несколько утомившиеся из-за компьютера, за два часа собрания по новому проекту, направились в сторону сидящих. — Можете быть свободны. Звуки раздвигающихся стульев, шарканье бумаг, тяжёлые и чопорные шаги покидающих кабинет, поочерёдные «Досвидания!», «До завтра!», «Спасибо за работу!». Минхёк давно перестал обращать внимание. Двадцать девятый год ему сегодня. Эта мысль, ранним утром, поразила его, когда он разблокировав свой мобильный дабы просмотреть расписание, узрел на календаре 21 число первого месяца весны. Время необъятно летит. Не объять, не умолить его. Не торопись, дай мне ещё момент, я не успеваю. С глазами обращёнными вдаль, за панорамные окна кабинета, он, не покидая своего кресла, будто бы анализировал все двадцать девять глав своей жизни, молчаливо, задумчиво и угрюмо. Наследник огромной династии, управляющей сетью строительных компаний Starship Group, получивший образование в университете лиги Плюща, к двадцати девяти годам уже взявший под своё управление бо́льшую часть проектов в компании отца, почитаемый и приводящийся в пример сыновьям других чеболей, Ли Минхёк, не чувствовал себя в данную секунду удовлетворённым. Одиночеством ли это называется? Трудно утверждать наверняка. Безусловно одиноким себя объявить может, разве что, безрассудный и независимый тинейджер, обделённый второй половинкой. Минхёк же женат. Замечательная трёхлетняя девчонка, волосы которой имеют смешное свойство постоянно выбиваться из-под косичек, которые её мама старательно всякое утро завивает, каждый вечер ждёт своего папу с работы, взволнованно и терпеливо. «Прелесть». Дочку свою Минхёк иначе и не окликает. Прелестный ребёнок. Кругленький пельмешек, с сияюще-белой кожей. Как у мамы. С белоснежными зубками и очаровательными щёчками. Как у папы. Глаза, только, другие были у неё. Два огромных завораживающих шара, ярко кариего цвета. Порою казалось, что всё лицо маленькой Эрим — усыпано лишь её глазками, всегда благотворно довольными, всегда невинными, всегда такими любимыми Минхёком. Дочка для Минхёка имела самое высокое значение. Была она, богатством и достижением его, самым важным и сокровенным. Словно клещ застряло между его мыслями это ироническое «И всё же». И всё же, и всё же, и всё же… Мыслям о дочери Минхёк улыбнулся как-то невольно. С благоговением таким. Глазами улыбнулся. Пора заканчивать с делами и возвращаться домой. На сегодня достаточно. В эту секунду из раздумий его, внезапно и настойчиво, вырвал рингтон мобильника. Надо же. Отец, собственной персоной. — Папа? Как поживаешь? — Минхёк был крайне удивлён его звонком, ибо второй обычно не названивал сыну в рабочее время. Разве что по особым случаям. — Здоров как бык, сын. Я по делу, — динамик заполнил низкий мужской голос, энергичный и воодушевленный. И не скажешь что этому человеку за 60. Ли Кансоль здоровьем, действительно, подобен был никак иначе как к быку. — Весь во внимании. — Мне нужно чтобы ты прорегулировал весь процесс реконструкции курорта в Масане. Там наши люди, однако нужно показать присутствие управляющего начала, сын. Бери дочку и Ынби, поезжайте вместе. С семьёй свежим приморским воздухом подышите, да и ты дела уладишь. Встреться с глав-руководящим строительного процесса, Джинёном. Обговори общую картину, как протекает перестройка. Обсуждение деталей передай Марку. Пройдись по здешнему участку, в общем. — Желаешь, что бы я личиком посвятил? — подытожил всю стратегию отца Минхёк. — Совершенно верно. — Окей, выказать полную вовлечённость в дело, уведомиться об мелких деталях, с покер-фейсом пройтись по округе. Понял, обработал. — И приступил к выполнению. — Отец им доволен. Минхёк, из-под дисплея мобильника, чувствует его растягивающуюся удовлетворённую ухмылку. — Выезжай сегодня же, по возможности. — Не хворай, папа, как вернусь заеду к маме. Не успел он положить телефон в задний карман и собраться с мыслями, дабы составить дальнейший план действий, как знакомый рингтон вновь оповестил его о новом звонке. Предположив, что отец наверняка забыл о чём то упомянуть Минхёк спешно вытащил его назад. На экране отразился совершенно другой контакт. «Доктришка». Уголки губ Минхёка поползли за уши, ибо звонки от этого доктришки, сохранённого им с смайликом жабы, в последние времена всё редеют и редеют. — С днём рождения, красавица! Проснись и пой! — внезапному возгласу Хёнвона, на том конце трубки, уши Минхёка отзываются достаточно больновато. — Айщ, придурок несчастный, не ори так! — Минхёк не может быть не благодарным ему. Значит помнит. Не забыл. — У меня рабочий день кончается, какое к копытам «Проснись и пой»? — Его ни мог не взбодрить голос друга. Он действительно истосковался по нему за эти месяцы, что они не удосужились созвониться. — Глубочайше извиняюсь, не учёл разницу в поясах. Сам только проснулся, сразу полез тебя поздравить! Подарок по почте, хён. Неисправимый врунишка. Всегда он всё учитывает и ждёт подходящего момента. Минхёк знает. Вот и сейчас Хёнвон звонит именно в то время, в кое обычно Мин покидает свой офис. Хёнвон знает. — Оставь свои конгрежулейшнсы, подарки и почты. Ты, богом ниспосланный на наши головы доктришка, приехать не собираешься? Не далёк тот день, когда я лицо твое ненароком не признаю. — Минхёк не врёт. Уж больно длительное время друг поживает за океаном. — Тётя Сухон тоскует. — Нотки беспокойства, крытые меж его словами, не могли не быть замеченными его собеседником. — Отец звонил на днях по этому поводу. После сдачи диссертации с моей научной работой немедля прилечу, на месяц возможно. Позже будет ясней. В отдыхе нуждаюсь отчаянно. — Я рад, друг. — Минхёк растягивает мину в улыбке. По своему. Донельзя ласково и тепло. По минхёковски. — Однако откуда такое рвение сбежать от твоих излюбленных немцев? Не в граните учебы и родителях тут дело, я полагаю, — не заметить это он не может. — С Сочжон разбежались? Хёнвон не удерживается от нервного смешка. Ну ибо Ли Минхёк в очередной раз доказывает ему, что Че Хёнвон для него лишь открытая книга, строки которой ему одному так очевидно доступны. — Друг, ты бесподобен. — Я знаю, доктришка. *** Ворота Минхёку отворила домоправительница. Полненькая, круглолицая женщина средних лет. Одета она была в строгое длинное платье серого цвета, с минимальным количеством кнопок и деталей на самой ткани. Волосы завязаны под тугой низкий пучок, спина вытянута в прямом стане, а руки смиренно сложены на уровне живота. «Я женщина строгих взглядов» — кричал весь вид её. Щеки были залиты бордовым румянцем. Глаза, приветливые и ясные, слегка выгнулись в улыбке под дугу, когда она поклонилась, приветствуя Минхёка. — Добрый вечер, тётя Минджи. Ынби дома? — Поклонился он с особым почтением. То не было лишь формальностью. Всего по одному данному жесту, можно было судить, какое важное значение имела эта маленькая и круглолицая женщина, в доме Минхёка. — Дома, молодой господин. Двумя часами ранее молодая госпожа приказала вымыть её машину. Я полагаю под вечер она куда-то собирается. — Говорила она не громко, однако достаточно чётко и ясно, что бы Минхёк понимал каждое произнесённое ею слово. — Благодарю вас, тётя Минджи. Не запирайте ворота, мы сейчас же вновь выедем, — прокричал Минхёк куда то себе за спину, направляясь к дому через длинную аллею ведущую к главной лестнице. Простым «домом», это огромное творение архитектурного модернизма двадцатого века, было трудно назвать. Шикарный особняк в два этажа, расположенный прямо посреди травистой поляны, окружённый вековыми дубами, берёзами и соснами. Сам монумент был построен в царственно-коричневых, золотых и пастельно-бежевых тонах. По углам крыши возвышались мраморные статуи двух газелей, грациазно скачущих в сторону востока. В центре двора был установлен чудно́го дизайна фонтан, середину которого украшала, подстать вышеупомянутым, одинокая газель. Струи фонтана взлетали высоко-высоко, точно стремились прямиком в поднебесную. Брызги их образовывали из-за солнца семицветную радугу, тем самым придавая фонтану некое умиротворённое величие. Лестница, ведущая к главному входу, являла собою не менее торжественное зрелище. Была она из белого мрамора, до блеска начищенная и занимала собою весь нижний вид лицевой стороны строения. Когда Минхёк переобувшись поднялся в переднюю, Ынби стояла пред зеркалом. Зажав у правого плеча телефон, она пыталась параллельно нацепить на свои уши пару длиннющих серёг. Получалось у неё весьма безуспешно. Стоит ли уговаривать жену поехать с ним на приморье? Результат на поверхности воды. Очевидно ведь, она откажет с превеликим пренебрежением. Однако Минхёк не приехал бы, и не стал бы столь терпеливо ждать, пока она разберётся со своими приготовлениями, если бы не решил, во что бы то ни стало, убедить её. — Ты сегодня рано. — было первым, что Ынби бросила в его сторону, не оборачиваясь от зеркала. Хм, не поздравила. Значит не помнит. Не судьба умолить её собственным днём рождением. Самому упоминать об этом, тем самым «шантажируя», было бы слишком жалким зрелищем. — Я выезжаю в Масан. Отец просит поехать и собственными глазами обозреть то, как идут дела с реконструкцией курорта. — Упёршись об косяк двери, он смиренно смотрел на неё сквозь отражение. — Не желаешь присоединиться? — К чему это? С бутиком дел не в проворот, а тут ещё это приморье взялось ни с того ни с сего. Минхёк тщетно надеялся застать её в благоприятном духе. Конечно, это всё ещё та же Хван Ынби. Всегда стальная, всегда холодная, ненавидящая любые неточности. За прошедшие четыре года их брака, она ничуть не смягчилась по отношению к нему. Всё также резка и колюча, как и в день их первого знакомства. Минхёк её ни в чём не винит. Брак по договоренности, что уж тут ожидать. Взрослые, много лет тому назад, всё за них порешали. Им оставалось лишь склонив головы выполнить то, чем их родители обязались друг перед другом задолго до их рождения. Днями и ночами трудилась она над обустройством и продвижением своего дела, занималась организацией благотворительных ярмарок и, в сотрудничестве с самыми именитыми брендами Кореи, показами новых линий одежды и косметики. Минхёк знал, что она столь усердно берётся за любой тяжёлый проект, истинно с целью компенсировать и отдалить от себя заботы и обязательства своей неудавшейся брачной жизни. Неудавшейся, она была, безусловно. Минхёку всегда казалось, что ей чуждо любое проявление эмоций. Грусть, слёзы, смех, улыбка. За все последние четыре года, она ни разу не позволила себе сетовать на судьбу за свою «участь». Не уронила ни слезинки. Ни разу не удостоила его мимолётным теплым взглядом или словом. Однако, разумеется, Минхёк ошибался. Подобно всем молодым людям её возраста, Хван Ынби, когда-то лучезарно улыбалась и бегая вприпрыжку по улицам ночного Сеула смеялась во весь голос своим заливистым, озорным хохотом. До тех пор пока однажды, её непутёвый друг, объект любовного интереса её юных лет, Сю Минхао, покинув Корею навсегда не унёс с собою весь молодой жар её сердца, её смысл и её отраду. И случилось это в тот самый год, когда её отец, одним стужним зимним утром, зайдя в комнату Ынби, оповестил о ждущем её в ближайший месяц браке, с сыном его близкого друга, Ли Минхёком, совсем недавно вернувшимся в Корею из далёкого Лондона. Тщательно рассматривая свои многочисленные кольца и примеряя их друг за другом, одета была она в элегантное длинное платье цвета тёмной лазури. Волосы её, чёрные и густые, были уложены и классически собраны. Аристократически гладкий лоб украшала короткая аккуратная чёлка, по бокам удлинённая и завитая под волны. Судя по наведённому марафету, Ынби, определенно, должна была сейчас же выезжать. — Собираешься куда? — решил поинтересоваться он, заранее зная, что в этом нету никакой необходимости. Дочки не было дома, если она с визгом не выбежала встречать его — значит отсутствовала. Видимо, её отвезли к бабушке и дедушке. Следовательно, встреча Ынби была заранее запланирована и утверждена и ничто не могло заставить её отменить планы. — Встреча с председателем Marin Palace. Бумага, разрешающая моему магазину открыть ещё один филиал на первом этаже её торгового центра, во что бы то ни стало, должна быть подписана сегодня же. — отчеканила она, словно медную монету. Накинув на плечи лёгкий пиджак и в завершающий раз взглянув на себя в зеркало, Ынби неспешным шагом прошла к выходу, дабы обуться и наконец покинуть прихожую. Среди целого гардероба самой различной обуви, выбор, видимо, пал на пару черных строгих туфель с невысоким и массивным подъемом, ибо именно её она начала поочередно натягивать на свои длинные худые ноги, обтянутые чёрными капронами. — Может всё-таки согласишься? Эрим давно желает на море посмотреть. Да и ты заметно устала. Короткий отдых не будет бессмысленен. Тщетная попытка. — В грязном песке, солёной воде и в сыром спёртом воздухе — нету такого уж превеликого смысла. — медленно произнесла она, взглянув наконец в глаза Минхёку. — Не забудь взять с собой тёплые вещи. — единственное, что оставила Ынби после себя, покинув одинокую пустую прихожую. — Хорошо.— со вздохом обратился он к захлопнувшейся парадной двери. — Выходит, еду один. *** Когда Минхёк открыл свои глаза, он обнаружил что всё это время проспал не в самом удобном положении, навзничь прижавшись к пассажирскому сиденью. Вдали уже зиял закат, чей свет, пламенно-малиновым отображался на гладкой поверхности далёкого моря, от того и его окрашивая в красочные оттенки весеннего восхода солнца. У Минхёка сердце сжалось непроизвольно. Истинно, он был человеком невероятно чувствительным, по отношению к любому проявлению красоты. Каждый взмах лучинки этого рассвета, каждый отдельный цвет, каждое облако он рассматривал заворожённо и упивался их видом. Машина стремительно приближалась к, выстроенным в длинный ряд, приморским отелям и санаториям. Практически прибыли, значит. Дорога по которой они ехали была извилистой. Асфальт кое где, а точнее сказать будет везде, треснул, посему иномарку неплохо потряхивало. — Уже к следующей весне дороги в этих местах будут переделаны и сравнимы лишь с ледовыми катками. Весь район ждут огромные изменения. Перестройка грядет крупнейшая. — Подтягиваясь из затёкших рук, обратился Минхёк сонным, оттого слегка охрипшим голосом скорее к самому себе, нежели к кому либо ещё в этой машине. Из водительского сидения Вонхо ответил теплой, согласной улыбкой. От каждого слова, произнесённого устами Минхёка, чувствовалось желание скорее преподнести всему миру плоды своего нескончаемого энтузиазма. Чувствовалось желание свернуть горы. Когда они наконец закончили парковаться и выгружать свои чемоданы, собранные на ближайшую неделю их отсутствия в столице, циферблат настенных часов, в приёмной ими выбранной гостиницы, показывал без пяти минут полночь. Минхёк отпустил Вонхо отдыхать. Прекрасно понимая, что пять часов проведенных в глубоком сне в дороге обязательно дадут знать о себе, в виде неумолимой бессонницы, он решил прогуляться по пляжу. Воздух стоял свежий и чистый, ночь — тихая и прохладная, небо — усыпанное звёздами и уже совсем полным месяцем. Морской прибой был слышен здесь совсем ясно. Всего двести метров отделяли ворота гостиницы от самого берега. Лёгкие Минхёка заполонил освежающий ночной воздух. Подобен он был тем описаниям, из различных романов и сонет. Вселяющий в тело спокойствие, убаюкивающий утомленный дух, вновь и вновь призывавший с новой силой вдохнуть его, тем самым впустив волны свежести по всем конечностям спутанных и расплывчатых размышлений. Прибрежье здесь было не дикое. Оно было полностью обставленное человеческой рукой. От гостиницы до пляжа вела аллея, окружённая сплошным зелёным парком для отдыхающих. По краям аллеи протянулись ряды высоких уличных фонарей. Их тусклый свет образовывал во всём парке волнующую атмосферу амура и романтики. Захватить с собой тёплую накидку — было отличной идеей, ибо с той минуты, как Минхёк покинул свой номер, на улице заметно похолодало. Руки его, покоились в её глубоких карманах. Шаркая кроссовками по серым плитам, Минхёк прямо по аллее приближался в сторону воды, при этом не поднимая взгляда со своих медленно и небрежно шагающих ног. По нарастающему шуму моря он понимал, что уже совсем рядом. Глубоко задумавшись о «ни о чём», он и не заметил медленного перехода от серых беттоных плит к сыпучему пляжному песку. В один момент, мигом вытянутый из омута своих мыслей, Минхёк, замер на месте. Его заключил в свои объятия, обращённый в его сторону, лёгкий весенний бриз, всполошивший длинные каштановые волосы и направленные наземь ресницы. Минхёку вдруг показалось что этот бриз призвал его в сей же миг взглянуть куда-то вперёд. Медленно и пристально подняв опущенный взгляд, он увидел недалеко от себя, восседающий на песке силуэт молодой девушки. Волосы её, невообразимо длинные и очень, даже чрезмерно, черные, взмывались на ветру во всевозможные стороны. Сидела она прямо у воды, охватив колени и руками всё тело своё опоясав. Была, на таинственной незнакомке, длинная белая одежда, подобие платья, из дали походившее на ночную пижаму. Минхёк и сам не заметил, что застыл как вкопанный, изучая представшую пред его взором картину. В голове его пронёсся немой вопрос. «Почему я не в силах отвести глаза?». Именно в это мгновение, девушка, будто спиною чрез пространство почувствовав негодование Минхёка, настороженно обернулась в его сторону. Ей не стоило больших усилий различить в темноте, освещаемой лишь лунным светом, стоящую совсем рядом, его фигуру. Когда глаза его встретились с её безмятежным и кротким взглядом, Минхёку показалось, что земля из-под его ног уплывает. «В тот миг, когда я увидел тебя, все внутри меня оборвалось, музыка обрушилась водопадом в моем сердце, и странный голос холодно, как приговор, изрек: Это Она».