Сигаретное дыхание

      Шериф не ладит с эмоциями, намеками, вежливостью или обходительностью. Все это кажется ему бесполезными любезностями, которые порой он просто не в состоянии выносить       Джон не ладит… с людьми, собственно говоря.       — О господи, это — это слишком, — Джек хмыкает и откашливается от резкого дыма, затушив сигарету носком туфли.       — Осторожнее затягивай, я же предупреждал.       — Но когда ты куришь, это кажется таким простым — Джек откидывается назад и снова опирается на ладони. Они сидят на твердом выступе тротуара, Джек чувствует бетон под кончиками пальцев, крошащуюся гальку под каблуком. — Как прогресс?       Джон прикусывает язык зубами, хмурясь.       Он мог скулить и жаловаться о каждой потраченной секунде, каждом бесполезном подозреваемом, каждом нервирующем инциденте с этими блядскими детьми и блядским работником конфетного магазина. Но Джек не заслужил всё это терпеть.       Шериф кладёт зажигалку в карман джинсов и кивает.       — Да никак, не морочь себе голову.       Джон не ладит с людьми. За одним исключением.       Восемь человек было убито в канун этого Хеллоуина, но скоротечная история не запомнит даже лиц жертв.       Носы жертв настолько изуродованы, что невозможно опознать их прежних форм, волосы вырваны с корнем, кости пальцев вылизаны дочиста, отпечатки пальцев неразличимы.       Джон гнётся над рабочим столом целыми днями, каждый божий день, потому что людей убивают и дома его больше никто не ждет. Он обменял свою жизнь на бумажную волокиту, долгие часы тяжкой работы. Его суставы трещат от любого движения, но Джек всё равно всегда будет более ловким, чем он. Что ж, он сам выбрал жизнь, подобную медленному болезненному яду.       Рамки фотографий загромождают края полок, освещенные светом лампы и искусственным глянцевитым блеском за его офисным окном. Этот город был мрачным адским пожарищем; Сгорая, его едкие маслянистые испарения пахнут, как смены с девяти до пяти, легкий секс, документация и мешки с трупами.       Сигаретный дым висит в пространстве тяжелым зловонием, подобно содержимому его сердца и впитывается в кончики его пальцев. Джон делает затяжку, затем паузу, и в напряжении потирает свой рот.       За дверью раздаются ритмичные шаги. В дверь прихожей с лязгом стучатся.       — Заходи.       Медная ручка дребезжит, и старая тяжёлая деревянная дверь издаёт скрип. Шаги ступают по паркету с такой балетной грацией, что ему едва ли нужно поднимать голову, чтобы оглядеть фигуру, пришедшую в его офис.       — Джон?       Эспрессо обожгло его грудь изнутри, сердце под рукавом забилось сильнее.       Шериф прижимает палец к виску и зажмуривается.       — Блять. Не хочу это выслушивать…       — Джон, твоя смена закончилась уже как несколько часов, — клацанье каблуков о паркет приближается к спинке его кресла, чужие руки укладываются на его макушку — Ты должен быть дома.       — Как и ты.       Джек пренебрежительно фыркает и впивается пальцами в лопатки Джона. Снимая напряжение и натянутость его мышц, и — он слишком хорош для меня. Джек бросает взгляд на грязные замызганные стаканчики кружки на его рабочем столе, разорванные отчетности и пустые банки из-под медицинских препаратов. Он знает, что Джон далеко не хороший человек, но он и не возражает. Черт его подери. Черт бы побрал его золотое сердце.       Джон откидывается на спинку стула, еще больше отдаваясь прикосновениям Джека. Сквозь стиснутые зубы и прерывистое дыхание он размышляет: «Почему ты до сих пор не возненавидел меня?»       — Кто-то должен быть рядом, беспокоиться о тебе.       — Н-да, что ж… — Джон выпускает никотиновый дым изо рта, поперхнувшись сорвавшимся выдохом, — Ты не обязан быть этим кем-то. У тебя и без меня хватает дел.       — Как и у тебя — говорит Джек, улыбаясь на него снизу вверх с этими ямочками на щеках, затем он выдыхает — Мы вместе пройдем через это.       Вместе.       Слово ощущается чужеродным на его языке, гласные проникают в его горло, как лекарство от тошноты. Но все сходится, кусочки мозаики встают на свои места, шестеренки начинают сцепляться; и общая картина пугает Джона до смерти.       Джон тянется к нему и кладет руки на загривок Джека, заставляя наклониться, прижимаясь горьким поцелуем к его губам, проникая в его нутро.       Все их движения — одно слитное нажатие; руки скользят по коже, губы Джека на его губах. На его зубах кофейный налет, и Джек чувствует мокка на своих губах. Эспрессо на своем языке. Сладковатый привкус в его дыхании. Напряжение в нем постепенно сходит на нет, а вместе с ним беспокойство, обреченность, боль. Подобно источнику света, Джек заставляет всё это исчезнуть.       Он заворожен реакцией Джека. Большие руки сгибаются на его плечах, тело позади его кресла обмякает. Джек от природы чувствителен, все происходящее кажется таким долгим, глубоким и головокружительным. Всё его существо разваливается на куски и он наклоняется, чтобы поцеловать Джона ещё глубже.       Выдавив из себя улыбку, Джек скользит губами по уголкам рта Джона, оставляя маленькие поцелуи.       — Сегодня расследование идет хорошо.       Джон весь сгорбился в своем кресле:       — Мы никак не продвинулись.       — Мы вычеркнули еще одного подозреваемого из списка, стакан наполовину полон.       — До сих пор до трясучки злит, — Джон кисло облизывает губы, расправляя плечи — Этот фрик дезинсектор.       Джек фыркает:       — Кто, Дэкстер?       Нгх. Это дело доведет меня до кондрашки. Тревога охватывала его, будто отвратительная химическая вонь: он сидел и перебирал пальцами, сгорбившись так, будто сама луна сердито смотрела на него сверху вниз из окна. Волосы безумно растрепаны, улыбка чересчур широка и глаза до странного любопытны — ради его же блага —       — Он пялился на тебя всю ту чертову ночь. Джон сейчас был совершенно не в себе.       — Он, что… погоди, серьезно? — Помощник шерифа забормотал и сухо засмеялся       — Ненавижу — окурок сигареты прижимается к нежной коже затылка Джека, немедленно затухая с шипением, вызывая у него дрожь. Большие, чёрные глаза моргают, смотря на него, и сердце Джона смягчается — Когда люди на тебя смотрят.       Джек сглатывает, ощущая сердцебиение в своем горле.       — Да?       Что-то пробурчав и тяжело вздохнув, Джон высоко приподнимается в кресле, как раз достаточно для того, чтобы развернуться и схватить Джека за ворот рубашки, приближая его к себе за лацканы. — Ты мой, сержант.       Джек давится вздохом, его пробивает холодный пот. Он поднимает взгляд на Джона, затем переводит взгляд вниз и в сторону.       — Да?       — Блять, да.       Внезапно Джек чувствует как его жёстко толкают, подводя к ближе стене, затем его спину прижимают к обоям. Гипсокартон насквозь пропах табаком, голова Джека идёт кругом, Джон так близко, кажется, будто сердце готово проломить клетку ребер.       Тление после затяжки все ещё ощущается в его животе, когда Джон приподнимается на носках, обнимает шею Джека руками. Пальцы Джона запутываются у него в волосах, сжимают детские волосы на затылке и крепко закручивают. Широкие ладони страиваются на его бёдрах, затем поднимаются выше, к талии, и прижимают к себе. Идеальное положение вещей: Джон тянется на ногах вверх, шея Джека прогибается от хватки Джона. Их зубы неуклюже сталкиваются.       Он обводит языком кончики зубов Джека, затем проходится за клыками и скользит по губе. Джон подавляет стон, вцепливется руками в талию Джона. Они вдыхают один воздух, один сигаретный аромат, разливающийся между ними ввиде дымных призраков, и Джон отстраняется со вздохом, с его губы стекает нить слюны.       — Это. — большой палец потирает низ живота, указательные скользят под тканью жилета, Джон проговаривает слова сквозь стиснутые зубы — Я хочу, чтобы ты снял это.       Глаза Джека округляются, он чувствует как его лицо горит румянцем от одной только мысли… В горле пересыхает, разум лихорадочно пытается подобрать слоги для слов, язык его не слушается, когда Джек чувствует запах ирисок и их клубничного шампуня, который они делят после долгих совместных ночей и горького кофе — Столько всего происходит одновременно —       — В-в вашем кабинете?              — Это приказ, сержант.       В выражении лица Джека на мгновение вспыхивает шок, затем он опускает голову вниз как большая, послушная собака и лихорадочно кивает.       — Да, сэр.       Стоит немного надавить авторитетом — и он готов на все. Джон расстегивает пуговицы рубашки Джека и сминает её вверх, затем скатывая оставшуюся одежду с его рук и кидая на пол; ткань оседает на паркете.       Внизу его живота разливается тепло, а в пояснице чувствуется шевеление. Это его чертово сердце тлеет изнутри, кипением поднимаясь вверх по горлу. Разгорается огнем на ушах. Натягивая ширинку его брюк, когда разгорячённое тело Джона прижималось к нему вплотную.       Джек искренне старается, чтобы его голос звучал ровно, в то время как Джон не прилагая никаких усилий скрипит зубами, низко и хрипло говорит так, будто ворчание застряло у него в горле.       — У тебя ведь с собой ничего нет?       — Что? — Джек хлопает глазами.       — Смазка, Джек       Ох.       — Прости, прости — Джек шарится в пустых карманах, не обращая внимания на скептический взгляд, брошенный Джоном в его сторону — Я просто не думал, что он понадобится, я имею в виду, ты никогда не позволял делать это в твоём офисе —       — Так, сделай это по-быстрому. — Джон и просовывает колено между ног партнера. Бешеный адреналин бурлит у него в животе, пульс учащается, сердце стучит в ушах — Выеби меня, Джек, так, чтобы я не пожалел об этом.       — Б-без —       Джон дергает партнера за воротник и ведет обратно к своему рабочему столу, после прислоняясь к нему спиной, все еще крепкой хваткой сжимая основание рубашки — Я достаточно мокрый.       Господи.       — Джон — На край письменного стола ложатся широкие ладони, и, вдавливаясь в дерево, размещаются по бокам его напарника — Д-Джон… — Нависая над низким мужчиной его большая фигура отбрасывает тень; Джон хмурится.       Иисусе.       — Не правильно.       Джон опускает голову.              — Ш-шериф       — Хороший мальчик. — Джон вздыхает, поглаживая рукой его затылок, большим пальцем надавливая на бугорок позвоночника — Что?       Пальцы подцепляют ткань его брюк, проводят по черной коже ремня, спускаясь ниже к металлической пряжке. Большие глаза моргают, глядя на него ожидающе, поэтому Джон подталкивает его к делу каблуком туфли.       Джек прочищает горло.       — Могу я, эм., снять это?       — Быстро.       — Да, конечно — Джек сглатывает и возиться с застежкой — Сэр.       Ремень наконец поддался и ткань брюк соскользнула вниз по бедрам, собираясь в складки на лодыжках. Джон пинком сбрасывает их на паркет, в то время как Джек тупым взглядом наблюдает за происходящим, его зрачки расширяются, и он проговаривает       — Ты слишком хорош для меня.       Эти слова кажутся нереальными, потому что это… Это просто не правда.       От этого ощущения трудно избавится, ведь Джек намного лучше его во всем, чём только можно. Добрый, но вовсе не глупый. Снисходительный — да, но отнюдь не наивный. Милый и нежный в тех аспектах, где это действительно важно. И даже просто его указательные пальцы, проводящие по ямкам на его коже, эти ощущения, это уже так много для Джона…       Это далеко не первый раз, когда он видит Джона обнаженным, не говоря уже о том, что он сейчас лежит, припертый к собственному рабочему столу и в одном нижнем белье, но каждый раз этот вид напрочь лишает отупевший от любви разум помощника шерифа способности адекватно мыслить.       Прижатый к нему, Джек будто был создан для него. Происходящее ощущается так, будто бы детали пазла встают на свои места: руки пропускают пряди волос между пальцами, их сердцебиение бьется в едином ритме, и влага стекает по губам. И Джек наклоняется, чтобы облизать его губы, проводит языком по кромке зубов шерифа, и чувствует, что больше не может сдерживать свои руки от жажды прикосновений. Он значит для него слишком много, чтобы отпустить, как будто действительность вот-вот разойдется по швам, как будто Джон был его спасательным кругом, средством выживания.       Потребность. Борьба за её утоление еще никогда не была настолько окрыляющей, это почти слишком для его девственного сердца…       Джек такой высокий по сравнению с ним. На самом деле фигура у него костлявая, но вот рост — просто невозможный, нависающий над ним, вызывает у Джона головокружение. Он очарователен: понятия не имеет, куда себя деть в данный момент, куда следует положить руки и как встать. Он неловко сгорбился над столом Джона, взгляд его больших глаз неприлично липнет к телу напарника, и в самом его нутре разгорается огонь.        Джон прищуривается и весь насупливается, когда замечает неуместную улыбку Джека. Они так близко, он даже чувствует мятный аромат в дыхании помощника, и такой же мятный привкус на его губах. Он тяжело дышит, мучительно сглатывает своё желание.       — Ты болван.       — Я знаю. — Джон целует его вверх, от губ переходя к носу, поднимаясь поцелуями ко лбу.       — Бред — ворчит Джон, быстро моргая пару раз, когда Джек смеется, заставляя его плечи немного подрагивать; затем он успокаивается, — Это абсурд. Думать, что я лучше тебя.       — Это правда.       — Нет.       Джек вцепился в него таким обжигающим взглядом, что удерживать с ним зрительный контакт стало невыносимо сложно, так что Джек сам поднял костяшками своих пальцев его подбородок повыше:       — Я люблю тебя — и снова улыбается, так искренне, будто он правда счастлив быть здесь — Скажи мне в ответ…       Джон стискивает зубы, его кожа покрывается розовым багрянцем до самых ушей, но он все равно ответно целует Джека в складку губ; жесткая щетина усов тревожит нежную кожу — Я тоже тебя люблю.       (Он не должен был этого делать. Видит бог, он не должен был этого делать.)       — Правда?       Но это правда.       — Я бы хотел, чтобы ты меня выебал наконец.       Джек мило фыркает, и разум Джона все же проясняется — Прости. Просто ты… — Джек запинается, перекатывая не выговаривающиеся слова во рту как приторную таблетку — Красивый. Ты такой красивый…       — Идиот.       — Твой идиот.       Взгляд Джона забегал по сторонам, его действительно невольно пробило на улыбку. Едва заметную, ее было так сложно сдержать.       — «Мой». Так мне нравится.       Джек внезапно останавливается — Джон был готов его побить в момент этих слов:       — Нам нужно…эм… подготовить тебя к…       — Сам справлюсь.       — Но я хочу сам сделать это. — Джек туго сглатывает — Если, эм, ты не против.       Джон щурится и приковывает свой взгляд намертво на лицо наверху, будто он не понимает, о чем тот говорит:       — Тебе от этого не будет приятно, ты же знаешь.       Джек неловко пожимает плечами, поднимая их вверх чуть ли не до ушей:       — Для меня достаточно просто сделать так, чтобы тебе было хорошо.       — Сильное заявление.       — Я могу.?       Джон хмыкает и горько зажёвывает свои слова. Джек шарит руками в воздухе, возится.        — Прости — могу я, пожалуйста?       — Ладно — Джон ворчит, но все же раздвигает ноги на поверхности рабочего стола.       В горле у Джека мгновенно пересыхает.       Джек немедля распускает руки; кладет их Джону на бока, через ткань потирает большими пальцами мягкую кожу над талией, скользит пальцами вниз, к бедрам. Джон никогда не лезет ему под рубашку, даже ни разу не пытался. Они не говорят об этом. Это что-то вроде негласного правила, Джон замечает и ценит это. Очень.       Наконец-то, черт возьми, наконец-то, Джон чувствует, как большие руки проникают под его ремень: сжимают обнаженный жирок, где только можно, пальцами прослеживая ямки на его коже, он искренне обожал каждый сантиметр его тела. Джон впитывал в себя внимание, нежные объятия, неподдельный трепет.       Пальцы Джека дотрагиваются до ткани его нижнего белья, он бросает нетерпеливый взгляд в сторону возлюбленного, и тот кивает, разрешая продолжить. Мокрая дорожка спермы стекает с влажной ткани на кожу под ней. Джон хватается за край стола и отворачивается, но, все равно, его бедра дергаются в руках Джека в попытках приспустить пояс брюк до колен.       Джек целует его в верхнюю часть уха, шепчет какую-то милую чепуху прямо в его ошеломленный разум — Всё в порядке, с тобой всё хорошо ­– в то время как длинные пальцы раздвигают складки его губ, проводя большим пальцем по его напряженному члену между ними.       Осторожно, он вводит один палец. Он делает это медленно, любовно, поэтому тело Джона легко поддаётся ему, нутро скользит по костяшкам пальцев, и Джон прижимает его ближе к себе. Сжимается вокруг пальца и выгибается, насаживаясь. Большие пальцы, трогающие кожу прямо под его членом. Схватившись за плечи Джека, он напрягает мышцы — и прямо тут, в его сердце расцветает новый ожег, вытлевая до самого основания.       Он вытягивает свои пальцы в нетерпении, ошеломляющем и скручивающем его нервные окончания, посылающем мурашки вдоль всего его тела. Восприимчивый к каждому прикосновению; жадный до контакта. Его разум тонет в тумане, внутренности сжимаются, он весь — напряжение, он цепляется за Джека как за спасательный круг.       Стол раскачивается вместе с ним, когда Джон откидывает голову назад, вцепившись в плечи Джека, крепко зажмурив глаза. Он дышит сквозь зубы, пытаясь сдержать обрывки ругательств и повторяющиеся выхрипы имени Джека.       — Блять.       Джек запинается в словах, нервно думает что сказать, зажёвывает слоги:       — Это… Тебе приятно?       — Мне ахуенно, тупица, продолжай.       — Точно, хорошо… — Он прочищает горло — Твоё тело… Отвлекает.       — Отвлекает, сержант?       — Очень сильно.       — Хорошо. — Мне нравится, когда ты смотришь только на меня.       Его тело горит. Жара идет вверх по лицу и заворачивается в плечах, его ощупывают пальцы, будто задевая его нервные окончания, замечая, какой он мокрый. Пальцы внутри него раздвигаются ножницами, двигаясь глубже, и Джон издает гортанный звук, такой, о своей способности выдать который он не подозревал. Этот звук настолько выражает интимность момента, что это застает их обоих врасплох, и сердце Джека чуть не выпрыгивает из груди.       Джек вставляет в него три пальца и плавно разрабатывает в него в несколько толчков, затем прижимается четвертым, проверяя растянутость. Джон, напрягшись, подается вперед, безрезультатно двигая бедрами. Потому что Джек вталкивается в него слишком последовательно и настойчиво, растягивая его и заставляя задыхаться на костяшках его пальцев.       Это весь его мир. Джек пожирает его взглядом, давая понять, что каждый его сантиметр желаем. Так что Джон откидывает свою голову назад вновь и облокачивает свои бедра на свои ладони, подставляясь. Дразня его. Это работает.       Его икры дрожат, когда он приподнимает бедра, а пальцы его ног в ботинках поджимаются. Его голос такой глубокий, Джек никогда не слышал его настолько хриплым. И — черт возьми — это заставляет кровь в его венах закипать.       Большой палец потирает напряженный до боли член у его входа, и Джон сгибается, метается по столу и почти теряет равновесие.       — Ладно, ладно, этого достаточно.       Джек мгновенно поднимает на него глаза. Его веки широко отрыты, взгляд глубокий и жаждущий, по его ключице стекает пот и его губы выглядят такими мягкими.       — Ты… Ты уверен?       — Ага. Со мной всё будет в порядке, — Джон напрягается, когда Джек убирает от него пальцы, вытирая их о брюки. Он весь дрожит. Его руки дрожат. Джон стонет через нос и крепко сжимает напарника в объятиях — Слышишь? Я в порядке.       — Угу, — Джек сжимает губы и кивает лихорадочно, его расширенный взгляд скользит вниз — Могу я?       — Да, конечно. Раздевайся.       Джек шепчет «спасибо» несколько раз, на всякий случай, перед тем как начать руками ворочать пряжку ремня. Обычно именно он совершает быструю работу руками, у него ловкие пальцы, но сейчас он так неуклюж, едва успевает расстегнуть ремень, как уже приступает к ширинке. Спустя какое-то время борьбы с застежкой ширинки, наконец, он стоит перед ним в одних трусах, и выпуклости в них достаточно, чтобы свести Джона с ума.       — Боже…       Джек нервно смотрит на него, но все же понимает намек и снимает их. Его член слишком тяжелый, чтобы полностью выпрямиться, пульсации возбуждения в нем отдаются у него в паху, и этот вид — это все, что нужно, чтобы завести Джона.       У него нет причин нервничать — они проделывали это сотни раз, а Джон не из тех, кто может за что-либо осудить. И все же Джек по-прежнему опускает глаза в пол и нервно теребит свои большие пальцы, и ему по-прежнему нужно, чтобы его одобрительно погладили по плечу.       — Хороший мальчик — урчит Джон, и поглаживает Джека за шеей.       — Хорошо, — Джек скулит — хорошо.       Джек притирается гладкой головкой своего члена ко входу, скользит несколько раз между губ, и прижимается к его члену. Он протягивает свои руки вниз, чтобы обхватить Джона за бедра и крепко прижать его к столу. Шериф обхватывает шею Джека в ответ, и цедит сквозь сжатые зубы:       — Просто… Постой-ка так минуту…       Джон тяжело прижимается к нему весом своего тела, он очень низко склоняется над своим любовником, распростертым на столе.       — Джон -       — Стой ровно.       Джек вцепился ему в затылок, он проводит зубами по нежной коже там. Запах Джон такой навязчивый, такой маскулинный, будто горькое кофе и истлевшие сигареты, и, о, пожалуйста       — Джон, пожалуйста, ты такой мокрый…       Джон едва не подавился воздухом.       — Блять, серьезно?       — Пожалуйста. Шериф…       Он опускает взгляд, Джон облизывает губы. Джек прижимается жалобно истекающим смазкой членом к его входу. Его член напряженный, липкий и теплый, и Джек чувствует себя так, будто он всерьез сейчас сгорит от накала происходящего. Он сдерживает свои вздохи, его волосы растрепаны, совсем не так должен вести себя помощник шерифа, — но Джон кивает, и Джек быстро подавляет свой стыд.       — Спасибо, спасибо, сэр, спасибо — он выговаривает, задыхаясь, и его голос звучит как грехопадение.       Заводит. Это так чертовски его заводит, Джек прижимает его к собственному рабочему столу, и воздух выбивается у него из легких. Большой, больше, чем помнит Джон, и, твою мать, это то, что надо.       — Успокойся. Давай по-быстрому.       — Да, сэр — невнятно выстанывает Джек, раскачиваясь вверх, вперед, входя в него. Он в нем, целиком в нем, устраивает головку возле его складок, утыкаясь носом в его блестящий покрасневший член.       Джон давится воздухом, его горло саднит, он сильно стискивает свои коренные зубы, переносит свой вес почти полностью в объятия рук Джека и хрипит, ни о чем не думая:       — О Боже мой.       — Я, ты… Ты хочешь чтобы я остановился? — Боже, нет — Джон обвивает ногами талию Джека, скрещивая лодыжки у него за спиной, прижимая его ближе, глубже промеж своих бёдер. Откидывая бёдра назад и морщась от дискомфорта из-за спешки. Руки хватаются за край стола, ноги врезаются в дерево, и канцелярия со стуком падает на пол. Это так много. Слишком много ощущений в одно время, но Джек переносит свой вес обратно на свои каблуки и входит глубже, и тело Джона инстинктивно реагирует. — Хорошо, сладкий, так хорошо.       У него острые ключицы и тяжелое дыхание, Джон наблюдает, как его грудь вздымается с каждым затрудненным вдохом. У него жилистые руки и костлявые указательные пальцы, но они так просто заставляют кровь по его артериям бежать в бешеном ритме.       Ладони Джека упираются в древесину стола, с глухим стуком вдавливают его в стену. За такое они точно получат претензии после, но сейчас им абсолютно наплевать. Джека с трудом выговаривает слова, его голос будто сдавливает внутри горла; и полностью погружает свой орган внутрь Джека, прижимаясь тазом к его бедрам.       Из Джека вырывается судорожный вздох.       — Я так тебя люблю.       Джек зажмуривает свои глаза и едва ли не дрожит всем телом:              — Знаю, Джек, знаю.       — Люблю тебя… Очень сильно. — Джек крадет у него очередной поцелуй, влажный и нуждающийся. Их лбы соприкасаются, и Джек чувствует, как усы его возлюбленного касаются кожи над его губой, щекочут под носом. — Ммх, мог бы вечно так стоять.       Джон закидывает ногу Джеку на плечо и удерживает икрой его спину ближе к себе, чтобы он не мог далеко отодвинуться, хватает за шею и притягивает напарника еще ближе:       — Шевелись, идиот, шевелись.       Он слушается.       Бедра Джека приподнимаются, и первоначальное покалывание переходит в чертов настоящий экстаз. Джек хорош в том, чтобы держать темп, хорош в том, чтобы нашептывать ему сладкую чушь на ушко, хорош в том, чтобы трахать его до пустоты в голове и полного изнеможения. Джек слишком хорош для Джона, но сейчас не время думать об этом.       Стол с грохотом ударяется о стену. Джон даже не замечает этого.       Вопрос застревает у него в горле, укореняется на языке и пузырится у Джона за зубами. Неужели это действительно так приятно? Но Джек цепляется за хлипкий стол так же крепко и весь дрожит, и Джон получает свой ответ.       — Боже, Джон, о Боже — Джек издает гортанный скулеж, и Джон ощущает свежие синяки на своих бёдрах. Он слышит ужасный лязг, который издает его стол, когда его вколачивают в стену. Он чувствует, как ладони напарника устроились под его тазовой костью и нащупали форму его бедер, приподнятых и сведенных вместе. В таком положении он оказывается зажатым, разваливающимся по швам, зависящим от крепости своей хватки за стол, или за любую другую ближайшую поверхность.       Джек выбился из сил; он весь — жалкие всхлипы и бормотание приятностей Джеку, затаенное в обожании дыхание и костлявые руки на его теле, но он не из скорострелов. Джон ложится на спину и наваливается на Джека всем своим весом, он чувствует бурлящее в животе удовлетворение, когда Джек поддерживает его. Фиксирует его на месте его, поддерживает за бедра и крепко прижимает к себе. Это кажется правильным.       Джон вцепляется в мягкую кожу его плеча, пальцами врезаясь в нее и едва ли не расцарапывая до кости. Он всё скрипит и стонет сквозь зубы — никогда не был из громких, но Джек медленно разбирает его по частям, а его разум сейчас и вовсе не в том состоянии, чтобы переварить происходящее.       Ему достаточно просто толчков внутри себя, чтобы его разум поплыл. Его голова идет кругом, мозг опустошен, уже никто ни о чем не думает. Джон бросает взгляд сквозь ресницы, и, вот же блять, вид Джека так его заводит, он такой горячий: его волосы взъерошены и рассыпаны пол лицу, некоторые пряди спадают на глаза, липкие от пота и прилипшие к вискам. Он бормочет: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», и Джон действительно едва ли не покидает свое гребаное тело в этот момент.       У Джона перехватывает дыхание, и он раскусывает свои губы в кровь. Джек просовывает руку между ними, укладывает ее себе между ног и трется о вход Джона. Стоит Джону ощутить большой палец на нём, как он вконец теряет самообладание. Глаза закатываются, мышцы напрягаются, тело замирает — напрягается целиком, а затем пульсирует в самом чувствительном месте Джека.       Джон отпускает ситуацию и, наконец, полностью расслабляется. Он откидывается на спинку стула и всем телом наваливается на руки Джека. В голове у него все помутилось, пальцы онемели, и, видимо, он еще несколько дней будет ковылять на одной ноге, но сейчас все совсем не так и плохо.       Он смаргивает дымку с глаз, и мир вокруг него перестает вращаться. Джон приподнимается, он видит руки Джека по обе стороны от него, и его испуганное лицо. Боится наверное, что он сейчас упадет и разобьет себе череп о стол или что-то в этом роде. Но Джек держит его крепко, не так, как будто он хрупкий, а так, будто он важен, жизненно необходим. И это заставляет его сердце биться чаще.       Джек все еще двигается глубоко внутри него в каком-то своём положении нирваны, но вот, он чувствует, как что-то выплескивается внутрь него, и —       — Дерьмо.       — Прости. — Джек сжимает его лицо между своими ладонями и расцеловывает его, кажется, сотню раз. Это по-тошнотворному сладко, так что Джон в итоге с улыбкой на губах, но отталкивает его от себя, — Прости.       — Болван.       — Ты прекрасно справился.       Джон заправляет влажную прядку волос Джеку за ухо, выжимает из себя подобие улыбки:       — Это не достижение.       — Очень даже достижение — Джек проводит костяшками пальцев по талии своего напарника, кладет ладонь ниже тазовой кости и упирается большими пальцами в область его таза — Как насчет того, чтобы привести тебя в порядок?       Джон ворчит, затем вжимается обратно в стол, задевая и роняя чашку — и даже глазом не моргает:       — О нет.       — Принять приятную долгую ванную?       — Боже упаси.       — Хорошо выспаться?       Джон поправляет воротник и застегивает пуговицы своей рубашки:       — Я не могу отказаться, да?       — Не-а.

~

      — Какого хуя здесь произошло?       Джон останавливается, чтобы отхлебнуть кофе из чашки; он делает это медленно и долго, избегая заданного вопроса       — Ну, знаешь…       Пэтти поднимает упавшую шариковую ручку и, нахмурившись, кладет ее на его стол, небрежно встряхивая кончиками пальцев, будто ручка была заразной. — Что, вы с сержантом снова ходили за пончиками?       — Именно.       — С кремом?       — Ой, блять, Господи, заткнись.       Пэтти скрещивает руки на груди — и Джон не может не заметить её самодовольную ухмылку, но она растягивается на всё её лицо и внутри него вскипает блядское бешенство.       — Дырки от пончиков?        Джон ворчит и тычет пальцем в сторону двери:       — Ладно, визит окончен. Вон.       Пэтти закатывает глаза и клацает языком.       — Просто сделай всем одолжение и будь потише об этом.       — Ага.       Большое спасибо.

~

      Джон не ладит с людьми, как бы, абсолютно.       Дерьмово конечно, но это просто то, какой он есть       — Кофе? Горький и мерзкий, как ты любишь.       — Как предусмотрительно — Джона пробивает на улыбку, и он крошит окурок своей сигареты о кувшин с каким-то завядшим растением, — Спасибо, сержант.       Джек опирается локтем о стол; на нем разбросаны бумаги, следы от металла и липкие остатки от донышек кружек. Перерывы никогда не бывает долгими, но приятно, когда они могут себе их позволить.       — Знаешь, тебе не обязательно меня так называть. Здесь никого нет.       Джон поднимает бровь:       — И как мне тебя называть?       — Каким-нибудь милым прозвищем? — Джек неловко пожимает плечами чуть ли не до ушей, рассеянно помешивая дымящийся растворимый напиток, наслаждаясь тем, как пересахаренный кофе касается его губ.       Джон краснеет с невозмутимым видом:       — Ты серьезно?       — Пожалуйста?       — Иди уже отсюда… — Джон стискивает зубы — …Э, дорогой.       Джон не ладит с людьми, но с одним он всё же может смириться.       — Авв… — Джек наклоняет голову и целует любимого в лоб, — Я тебя тоже очень люблю, солнышко.