Очисти свою душу болью

Костя – как бы то странно не звучало – находил утешение в двух вещах: искусстве и религии. Он, будучи скупым на эмоции, довольно спокойным и рассудительным, копил все чувства, будь то: неприязнь, обида, ненависть, отвращение, неловкость, похоть, боль, тоска, робость, опасение, доверие, наслаждение, легкость, надежда и любовь, в себе. В своей душе. Слой за слоем. Слой за слоем. И так за годом год слоился ком внутри груди мужчины, перекрывая потоки воздуха и отчаянные попытки вздохнуть полной грудью. К религии же Уралов обращался в прошлом веке, но мог с уверенностью сказать, что Всевышний не всегда помогает... Так и сейчас, сидя в кресле, в гробовой тишине, мужчина смотрел на холсты. Всех их объединяла боль. Душевная и физическая. Душевная из-за лучшего друга гомофоба, влюбленного в другую, а физическая из-за пощечины. Камская, получив отказ в своих чувствах, в состоянии аффекта ударила друга. Физическую боль решить можно за полчаса, а душевную нет. Послышался тяжелый вздох и скрип мебели. Пейзажи не написать, стихи также – для перечисленного нужно вдохновение, а боль не являлась таким. Боль можно заглушить спиртным, но не унять. Пустая рюмка стоит на кухонном столе второй день и мужчина не собирается ее убирать – друг не собирается приезжать. Боль – чувство отвратительное. Вызывает лишь мучительный дискомфорт и слезы от неизбежности грядущего. Боль копится веками и служит камнем раздора между близкими. Если и удастся расколоть этот камень, то он сможет вонзиться в лёгкие, сердце и душу, оставив более ужасающий эффект и тот, носящий такую боль в себе будет медленно умирать. Он будет ненавидеть тех, кто был дорог. К счастью, Уралов не дожил до такого состояния... Он лишь копит всё в себе и винит себя за это. Татищеву не расскажешь о чувствах, он может засмеять или вовсе не слушать, но поддакивать для вида. С Камской взаимоотношения ухудшились, да и ей не следовало бы знать, что та каменная глыба готова исчезнуть с лица земли лишь бы не чувствовать такую боль. Константин сжал в кулак рубашку у сердца, нахмурившись. “Очисти свою душу болью“ – говорили они и где те самые сейчас? Где они в самый нужный момент? Раздался звонок в дверь. Екатеринбург хотел сломать его еще на прошлой неделе, но пришлось бы менять полностью все провода и заморачиваться над этим вопросом не было сил и желания. Раздражающий трезвон прекратился... Мужчина, наконец сфокусировав взгляд на окружающем, повернул голову в сторону. В дверном проеме красовалась темная фигура с покрасневшим лицом. Челябинск. “Лифт так и не починили“ – подумал столица УФО, оглядывая с ног до головы прибежавшего друга. Его грудная клетка активно вздымалась вверх, по лбу стекали капли пота, а дополнением к столь редкой картине являлось тяжелое и громкое дыхание. Казалось ещё чуть-чуть и черноглазый станет отхаркивать свои лёгкие в попытках нормализовать дыхание. Юра же находил утешение в игре. В игре на пыльной деревянной гитаре, чьи края несколько десятков лет назад потрескались и были залачены по несколько раз. Ему не раз приходилось играть на гитаре перед друзьями и детьми, которым лишь в радость слушать столь мелодичный баритон. Татищев не брал высокие ноты на семейных концертах, он перепевал Виктора Цоя - что у него получалось реалистично и красиво - и группы: “Гражданская оборона“, “Сектор газа“. Песни последней он старательно отбирал и старался петь с цензурой, но выходило не всегда. Катя и Сережа могли оторвать отца от гнёта реальности, но не так, как хотелось бы. Они могли заглушить боль, но не унять её. Потёртый гриф – спасение. Придуманные на ходу аккорды – спасение. Последовательность придумать не сложно, сложнее их сочетать между собой, чтобы не резало уши и не фальшивило, а потому брюнет экспериментирует только в самых редких случаях и одним из них оказался сейчас, будучи в квартире двухцветного. Уралов в последние дни сам не свой, а Камская вообще отшила Татищева, пришедшего к ней с букетом и ожерельем. Юрий смирился с антипатией Анны, а потому глушил нарастающую боль табаком. Курить тот стал дольше и больше, стоя у открытого окна на кухне и рассуждая над всем произошедшим. В такие минуты хорошо помогала компания друга, но и его не было в однушке отца-одиночки. Юра прошел в гостиную и встал перед Костей, поднявшим голову вверх. Оба молчат. Тишина с другом становилась не такой страшной и тяжелой, скорее обыденной. Простая тишина отдавала ужасным звоном в ушах, перекрывающим надоедливое мерцание лампочки и телевизора на кухне. Оба без слов понимают, что им нужно. Боль стала утекать, как вода сквозь камень, но тот самый груз продолжал давить еще больше, желая выскочить наружу и разрушить гробовую тишину. Оба сдерживаются. Они проходили через долгое молчание и утопание в глубоких глазах. Янтарные поблёскивали золотом, напоминая о прошлом и завлекая в бескрайние поля, где колосья пшеницы развеваются на ветру и предвещают скорую смену времён года. Черные завлекали к себе, как сирены мореплавателей, зайти в омут с головой и остаться в тишине до скончания веков. Уралов молча встал с кресла, поравнявшись с Татищевым, чьи запястья сжал в своих ладонях.

Хотелось окунуться в омут с головой.

Хотелось бегать по золотому полю.

– Кость, я... – друг перебил, не дав закончить – – Я тебя люблю, Юр. Давно люблю и очень сильно. – отчеканил друг, глядя в бездонные темные глаза.