этернализм

"различие между прошлым, настоящим и будущим — это всего лишь стойкая иллюзия"

Тьма ластится плотоядным существом, оставляет робкие поцелуи под лопатками, чертит нежными касаниями закатные огни по белой коже, и змеёй стягивает сильнее верёвку на шее. Улыбается оскалом в сумерках, вбирает каждый судорожный вдох, как дар господней длани, продолжает крепко держать верёвку и всюду пахнуть серой, и нет этому болезненному наслаждению конца, нет возможности остановить агонию, хоть трижды возложит Пётр покаяние — нельзя прекратить его страдать. Его кожа — порванный холст; его душа — разбитая вселенная. Стоны обращаются в скорбь, а слёзы — в буйство стихий. Падший ангел истязает себя люциферовым огнём, забиравшим в лоно земельных недр Айви. Имя, сильнее ангельского проклятия, сотрясает природу гневом и болью. Любовь не отделить от ненависти, а ненависти не сокрушить любовь. Его — в прошлом их — песня отзывается речитативной яростью к терновой дороге шахматной разметки. Демир зажигает пламя, когда новорожденный вопль со дна оставшихся ощущений харчком вылетает из Анхеля на багровую выженную землю; Демир бы помог, но не в этот раз. Бусина мироздания должна дать трещину, чтобы вселенная окончательно схлопнулась, и Создатель вновь заметал бисер пред шестикрылыми серафимами в безмолвной надежде дойти всеобъемлющей любовью до их хладных сердец. Демир зажигает пламя в тот миг, когда боль, кружившая рядом, стирает существование созидательного. — Восстань, воссияй, демиург, ибо явился свет твой; твой свет пришёл! — И Демир закричал от ослепительной белизны. — Римеда, что мне делать, сестра? — Воскликнул он, чувствуя как под тяжестью белого кокона недовольство хаоса, их создавшего, кровавыми гроздьями разорвало способность видеть. — Дать вновь родиться. Демир вопит, обращённый в плоть, явившийся потусторонней мессией в час Быка. Синара, переломанная разродившимися бёдрами, пустым взглядом смотрит на подмену, ощущая как животный зёв раскрывает ненасытное желание липкими пальцами оторвать нежную плоть, вкусить мясо, насытиться, лишь бы не слышать замогильный шёпот других детей. Синара затыкает младенца тёмным соском, прижав к груди сильнее, но тут же кривится — в безумной алчности насыщения не создать счастливой семьи. Ей не хотелось думать, кем она станет для этого ребёнка — ей не хотелось бы выбирать, но со временем придётся. Она глядит на сына и нарекает его Именем, будто знает, что он выживет. — Прости нам все согрешения. — Говорит Ремида воде, смотря, как знания, собранные архангелами, не могут помочь младенцу при утоплении. — Прости нам все согрешения. — Говорит Ремида небу, слушая, как слова, зарождающиеся звёздами, неодобрительно сгорают. — Прости мои согрешения. — Заплетает Ремида в ветер, зная, что чужак-брат не вернётся к ней ни новым Анхелем, ни новым Антихристом. Демир не придёт.