Как рыба, попавшая в воду

      Вэй Усянь снова был виноват, и ведь сам прекрасно понимал, что стоило сдержаться, но гордость просто не позволила промолчать. Или не гордость… Впрочем, это не так уж и важно. Когда дело касалось тупого цзиньского Павлина, сдержаться Вэй Усянь просто не мог. И почему Цзинь Цзысюань так нравился шицзе? Не нравился бы, и жить бы стало проще! Но он нравился, и потому его было необходимо терпеть. А Вэй Усянь не мог… Вот просто не мог, и все тут!       Хотя в этот раз к приступу злобы на Цзинь Цзысюаня шицзе не имела никакого отношения; она и вовсе покинула Облачные Глубины пару дней назад. Присутствия Цзян Яньли на собрании не требовалось, и потому Цзян Чэн решил обезопасить ее от любого развития событий, отправив домой.       Да и Цзинь Гуанъяо пора было вытряхивать из жуцюна, которой ему явно надоел, судя по его недовольному лицу. В последние дни Гуанъяо и вовсе стал слишком подолгу пропадать неизвестно где: иногда его было не найти по несколько шичэней, а кроме этого он еще и почти незаметно ускользал по ночам и возвращался только под утро. Вэй Усянь заметил это случайно, только потому что сам пытался незаметно пробраться к Цзян Чэну ночью. Шицзе сказала, что все эти отлучки даже к лучшему: она потом легко объяснит отсутствие своей служанки остальным, как раз сославшись на ее пропажи и влюбленность в какого-то лавочника из Гусу.       Вэй Усянь очень надеялся, что раз шицзе не будет рядом, то и встреч с Павлином он сможет избежать, удалось же ему это в Башне Золотого Карпа: за несколько дней они пересеклись разве что на ужине. Но тогда из-за побега Цзинь Гуанъяо дел у всех было невпроворот, так что ни Цзинь Цзысюаню не было дела до Вэй Усяня, ни Вэй Усяню до какого-то Павлина.       Но тут, в Облачных Глубинах, все пошло иначе. Стоило только делегация Ланьлин Цзинь войти в ворота, и Цзинь Цзысюань просто прилепился к Цзян Чэну: судя по-всему, серьезно и по-настоящему хотел наладить отношения с будущим родственником. Но самое ужасное, что Цзян Чэн делал тоже самое. И Вэй Усяню приходилось постоянно выбирать — либо проводить время с Цзян Чэном, но терпеть при этом Павлина, либо идти к Вэням, чтобы хоть и отдыхать душой в приятной компании, но без Цзян Чэна.       А без Цзян Чэна, как известно, все не так! И Вэй Усянь по этому поводу злился.       Поэтому, когда этот идиот решил подколоть его, Вэй Усянь вспылил.       — А ты, Вэй Усянь, как я погляжу, зачастил к этим Вэням. С ними больше времени проводишь, чем с собственным главой. Не странно ли? — Цзынь Цзысюань неприятно улыбнулся: он, видимо, дожидался Цзян Чэна, ведь тот собирался составить ему компанию на прогулке.       — Не странно. Что тебе за дело, молодой господин Цзинь, с кем я время провожу?       — Абсолютно никакого. Только смотри, как бы твой глава не решил, что ты сам в главы метишь. Оставишь Юньмэн Цзян, поселишься где-нибудь с этими отщепенцами и вот уже не старший ученик, а сам себе хозяин!       — Ну и фантазия у молодого господина Цзинь…       — А может, причина в деве Вэнь? Такая приятная госпожа, что и не оторвать тебя от нее? Интересно, что Цзян Ваньинь думает об этом?       — О, если б каждый господин находился бы там, где ему приятнее всего на свете, боюсь, местом жизни многих мужчин стали бы кварталы красных фонарей. Да они и у себя дома устраивали бы зеленые терема. Как думаешь, при таком раскладе был бы у тебя шанс появиться на свет?       — Вэй Усянь! — закричал Павлин, попытавшись схватить его за воротник, видимо чтобы угрожающе притянуть к себе.       Цзинь Цзысюаня отчего-то сильно задевало то, что его отец так непостоянен. Вэй Усянь, конечно, увернулся, и только изготовился подставить подножку разъяренному Павлину, как рядом щелкнул хвост Цзыдянь.       — Вэй Усянь!       Если судить по голосу, Цзян Чэн был в ярости.       — Цзян Чэн, — он попытался было объяснить, что вообще-то Цзинь Цзысюань сам нарвался…       — Заткнись! — оборвал его Цзян Чэн, а потом обернувшись к Цзинь Цзысюаню, неглубоко поклонился голову. — Этот глава просит наследника Цзинь простить поведение адепта ордена Юньмэн Цзян. Мне жаль, что мои люди так дурно воспитаны, и я могу лишь надеяться, что в дальнейшем исправлюсь.       — Главе Цзян не за что извиняться, это всегда был только Вэй Усянь, — Цзинь Цзысюань несколько растерялся.       — И все же мне жаль. Кроме того, я сейчас не смогу составить вам компанию, — Цзян Чэн вздохнул, — у меня появились неотложные дела, — и, не дав Цзинь Цзысюаню ответить, резко развернулся и прорычал Вэй Усяню, — а ты немедленно ко мне!       После чего зашагал обратно к гостевым павильонам, выделенным ордену Юньмэн Цзян. Ох как Цзян Чэн ненавидел извиняться, ох как он не терпел склонять головы.       Вэй Усянь понимал, что его не ждет теперь ничего хорошего.       Стоило только закрыться за ними дверям, отрезая их от внешнего мира, как Цзян Чэн принялся негодовать:       — Вот хоть бы раз ты меня послушал! Вот хоть бы раз!       — Я всегда слушаю тебя, Цзян Чэн, — Вэй Усянь пытался поспорить, хотя и понимал, что это бесполезно.       — А раз слушаешь, то помнишь, наверное, что именно я говорил тебе насчет Цзинь Цзысюаня?       — Ты просил больше не провоцировать его, потому что он будущей глава Ланьлин Цзинь.       — И правда помнишь, — Цзян Чэн усмехнулся. — Тогда зачем ты снова это делаешь? Зачем вновь ввязался в ссору с Цзинь Цзысюанем? Неужели ты не понимаешь, в какие условия ты нас ставишь? Вэй Усянь, он будущий глава великого и самого богатого ордена, от него будет зависеть жизнь сестры, он станет отцом моих племянников. С ним важно поддерживать хорошие отношения! Ведь шить одежду должно с учетом осанки! Но ты не слушаешь. А что делать мне? Я уже спрашивал тебя, как поступать мне, если ты с ним подерешься? Бить его вместе с тобой, тем самым уничтожив все, что для нас так сейчас важно? Или наказать тебя?!       Вэй Усянь не сводил глаз с Цзян Чэна. Тот уже не казался настолько злым, как изначально, зато явно был раздражен, разочарован, утомлен… Возможно, где-то там, в самой глубине его сердца таился страх. Неужели Цзян Чэн так боялся потерять расположение Павлина?       — Тогда накажи меня! — слишком решительно сказал Вэй Усянь, улавливая, как расширились глаза Цзян Чэня.       — Отлично, — строгий голос, силой выровненное дыхание: Цзян Чэн принял решение.       Наказание Вэй Усяня не пугало. Боль — это не то, чего он боялся. Другое дело было потерять доверие Цзян Чэна. Разочаровать его по-настоящему — вот это было страшно.       — Раздевайся!       Приказ, а это был именно он, был отдан скупым на эмоции тоном, по нему никак было не понять, что чувствует сам Цзян Чэн. Он закрылся от Вэй Усяня! И это было обидно.       Вэй Усянь немедля, попросту и быстро скинул все, кроме штанов. Взгляд Цзян Чэна гулял по нему и ничего не выражал. Вот неужели же он так сильно провинился, что заслужил такое безразличие?       — Штаны тоже!       — Цзян Чэн…       — Я сказал, штаны тоже. И если ты намерен спорить со мной, то можешь сейчас же забрать свою одежду и выметаться отсюда, лучше на весь день, а то и на всю ночь, чтоб глаза мои тебя не видели. Иди куда хочешь и делай что хочешь! Хоть к Вэням своим, хоть к Лань Ванцзи!       В чужих словах явно чувствовался привкус уксуса, и это уже было интересней. Это подстегнуло. Вэй Усяню потянул завязки на штанах. Мысль о том, чтобы уйти, казалась ему кощунственной. Как бы он смог уйти, если мог остаться? Он вышел из штанов и сапог одновременно.       Цзян Чэн даже не опустил свой взгляд: он смотрел Вэй Усяню в глаза, и почему-то от его взгляда становилось неудобно. Желая скинуть это ощущение, Вэй Усянь сморгнул, лишь на долю мгновения теряя зрительный контакт, но и этого хватило, чтобы Цзян Чэн начал движение. Развернувшись, он направился к низкому столу, который использовал для работы, и буквально одним движением смахнул с него все на пол.       Невиданное дело! Чтобы всегда такой аккуратный Цзян Чэн, да начал расшвыривать свои вещи — тут явно происходило что-то серьезное! Потому-то ничего говорить Вэй Усянь не стал, только в очередной раз поежился от мысли, как же он, должно быть, взбесил Цзян Чэна. А тот тем временем придвинул стол с самой стене.       — Животом на стол, — снова приказ.       — Цзян Чэн, я…       Вэй Усянь почувствовал смятение, сам даже не понял отчего. Что такого, если даже Цзян Чэн решил его трахнуть на этом столе? Обычно ему как раз нравились весенние игры в моменты, когда в Цзян Чэне бурлила ярость. А сейчас все было неправильно. Отчего же?       — Что, Вэй Усянь, вдруг познакомился со стыдом? Я ведь сказал: либо делаешь, что велено, либо выметаешься сейчас же. Я тебя не держу.       Вэй Усянь, тяжело вздохнув, лег на стол. Все было не так! Ему нравилось, когда Цзян Чэн врывался в его комнату, со стуком задвигая двери, рискуя их и вовсе выломать к гуям. Ему нравилось, когда в порыве ярости и страсти Цзян Чэн вжимал его в стены или заваливал на любую горизонтальную поверхность. Нравилось, когда душил, удерживал, да даже, было дело, руки связал, и все было хорошо. Но вот так, как сейчас, ему не нравилось. Как будто Цзян Чэн и вовсе не хотел его!       Точно!       Цзян Чэн не хотел, и в этом было все дело!       Обычно даже в гневе Цзян Чэн смотрел на него и не мог насмотреться, все его желание отражалось в глазах. Как бы не бесил, не раздражал его Вэй Усянь, как бы не злил, но Цзян Чэн им всегда восхищался, любовался, глаз отвести не мог. С ума сходил! А сейчас что такое? Что еще случилось? Сзади послышался шорох шелковых одежд, а потом хлесткий звук сложенного кожаного пояса, половинки которого ударяются друг о друга.       — Сколько ударов тебе положено за оскорбление наследника другого ордена?       — Смотря чем. Тонкой палкой больше тридцати, толстой меньше. Кнутом и десятка хватит. Цзыдянем… Тут только ты сам знаешь, ведь с одного удара убить можешь, а можешь и сотней лишь защекотать.       — Значит, будет тридцать, заодно запомни, вдруг вновь пригодится. Считай!       Цзян Чэн подошел близко, слишком близко для Цзыдяня, а бамбуковых палок с ними не было. Не одолжил же он зарание ферулу у наставников ордена Лань? Те, конечно, с охотой ему бы ее выдали, но в комнате это орудие пыток учеников Вэй Усянь не видел. Так чем же Цзян Чэн собрался его пороть? Можно было б обернуться и взглянуть через плечо, но смотреть не хотелось. Возможно, от досады, но, вероятнее, потому что не хотелось видеть его такой холодный сегодня взгляд.       Первый удар обжег кожу ягодиц, Вэй Усянь дернулся скорее от неожиданности, чем действительно от боли. Нет, это была ни палка и не ферула. Это был кожаный пояс Цзян Чэна. Тонкий, хорошо выделанный и очень хлесткий.       — Да ты издеваешься, что ли? — прорычал Вэй Усянь, резко отрываясь от стола.       Он что, нашкодивший ребенок, чтоб его хлестали по заднице?       Цзян Чэн с невозмутимым видом стоял у него за спиной. В распахнутом шэньи и с поясом в руке.       — Что-то не так? — он вскинул брови. — Ты просил наказания, получаешь, что просил! А если не устраивает, ты все еще волен уйти.       Вэй Усянь сжал челюсти и вновь улегся на стол.       — Продолжай.       — Считай.       — Один!       Второй удар последовал незамедлительно, такой же обжигающий, как и первый.       — Два.       — За что я тебя наказываю, Вэй Усянь?       — Что?       — У тебя сегодня что-то со слухом, не пойму? Я спросил, за что я тебя наказываю?       — За оскорбление Павлина!       Третий удар уже не обжег, он ужалил. Мышцы вновь сократились непроизвольно, заставляя поджиматься даже пальцы на ногах. Вот умел же Цзян Цэн обращаться с ударным оружием, даже если это был всего лишь пояс.       — Три.       Четвертый, пятый шестой. Вэй Усянь считал каждый. И с каждым ударом его тело входило в ритм. Резкий удар растекался по коже жаром, мышцы сокращались, заставляя все тело напрягаться, перебивало дыхание, звенело в ушах, приходилось стискивать зубы, чтобы не вскрикнуть. На спине и лбу выступал пот. А потом нужно было вдохнуть, просто для того, чтобы озвучить счет. И вместе с воздухом в легкие приходило расслабление в тело. Боль не отступала, она все еще была, и была весьма ощутимой, но в тоже время она будто бы отходила на задний план.       Семь, восемь, девять. Ритмичность и повторяемость как будто приучали тело: боль — расслабление, боль — расслабление. И было в этом что-то особенное, что-то захватывающее. Чувство, похожее на то, что возникает во время сложных тренировок, когда работаешь на пределе своих физических возможностей, через боль и слезы, через ощутимое усилие. Еще один шаг, еще один поворот, еще один взмах, а тут — еще один удар. И даже если он ложился поверх предыдущего, усиливая боль, он же и увеличивал жар где-то внутри. Ты смог, ты справился, идем дальше!       — Десять.       — За что я наказываю тебя, Вэй Усянь?       Вопрос вместо нового удара раздражал. Он сбивал ритм, и оттого все снова становилось неправильным и ужасно обидным, наверное, поэтому вместо повторения ранее сказанного из Вэй Усяня вырвалось совершенно по-детски обиженное и горькое:       — За то, что сорвал тебе прогулку с твоим дорогим Павлином.       Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Раздражение, обида, злость, неясность; все, что было спрятано в душе, поднималось наружу с каждым вздохом. Как же так? Ведь он был готов сделать для Цзян Чэна что угодно, а тот! Что был готов сделать для него Цзян Чэн?       Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Несправедливо, что всегда только Вэй Усянь должен отдавать всего себя. Нечестно! И в тоже время это было правильно. Цзян Чэн поступал правильно, он не принадлежал только Вэй Усяню. И это тоже было обидно. Ведь он, Вэй Усянь, действительно уже все отдал!       Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. И как же было стыдно за такие мысли. За такую жадность. Вот точно он был виноват, и даже очень.       — За что я наказываю тебя?       — За жадность!       Двадцать.       — За желание получить тебя целиком.       Двадцать один.       — За провокации.       Двадцать два.       — За ревность.       Слова вытекали из него, точно гной из раны, он перестал считать, он просто признавался. И с каждым сказанным словом говорить становилось только легче. Боль от ремня отошла куда-то далеко, он просто лежал на столе и просто говорил о том, в чем до этого не сознавался даже себе самому. Да, Вэй Усянь ревновал, причем не к кому-то конкретному, а ко всему миру. И хотел, чтобы между всем миром и им Цзян Чэн всегда выбирал его. Так же, как делал это сам Вэй Усянь.       — За то, что я хочу быть самым важным!       А еще он боялся. Боялся, что Цзян Чэн устанет от его выходок, от его желаний, от постоянных попыток добиться чего-то, что даже не произносится вслух, и просто выставит вон. Сначала из спальни, а потом и из жизни.       — За страх стать ненужным, чужим.       Признаваться было так мучительно, так больно, но при этом так легко.       Он даже не сразу понял, когда оказался в объятиях Цзян Чэна. Кажется, тот просто оторвал его от стола, чтобы в следующую минуту прижать к себе, так крепко, будто от этого зависела их жизнь. Нет, это было глупо, конечно, но ведь и сам Вэй Усянь вцепился в Цзян Чэна, как будто тот был единственным, что удерживало над бездонной бездной.       С этой близостью приливной волной накатило возбуждение, да такой силы, что и мыслей в голове других не оставалось. И, видимо, не у него одного, потому что Цзян Чэн целовал его жадно и ненасытно, именно так, как хотелось, сжимал его крепко, до синяков. А Вэй Усянь не скупился на ответные ласки, кусался и, кажется, даже расцарапал Цзян Чэну спину.       А как еще было показать свою нужду? Как еще было выразить свое желание быть ближе, забраться под кожу, проникнуть в самые глубины, слиться в одно целое.       Благо Цзян Чэн не стал медлить. Его пальцы оказались в нужном месте очень скоро. И так же скоро их стало мало. Мало было и орудия, штурмующего его задние врата. Не то чтобы он жаловался на размеры Цзян Чэна, с этим-то все как раз было в порядке, просто ему не хватало чего-то важного.       — Посмотри на меня, — он то ли просил, то ли умолял, то ли приказывал.       И Цзян Чэн поднялся над ним на вытянутых руках, не прекращая своих движений. И то, что отражалось в его взгляде… Он смотрел на Вэй Усяня, так будто тот повесил луну в небе, как будто он зажег все звезды и сам светился ярче этих звезд. Он смотрел на него, будто ничего не было желаннее, ничего не было важнее.       И это было так правильно!       Теперь все было правильно.       Губы сами расплылись в лукавой улыбке, а на язык само по себе легло волшебное слово:       — Еще.       Бедный-бедный Цзян Чэн. Вряд ли кто-либо, кроме Вэй Усяня, видел его таким. Вряд ли кому-то, кроме Вэй Усяня, удавалось настолько выводить его из себя. Но что Вэй Усянь мог с собой поделать? Смотреть, как эти красивые брови сходятся на переносице, как эти точеные ноздри раздуваются, а губы кривятся, выдавая шипящие: «Ах, еще тебе», — само по себе наслаждение. Не говоря уже о том, что последовало за этим.       Ноги Вэй Усяня оказались на плечах Цзян Чэна, а сам он был согнут чуть ли не пополам. Теперь Цзян Чэн был так глубоко в нем, как никогда прежде. Кажется, Вэй Усянь задыхался. Кажется, даже кричал.       Нет, совершенно точно кричал.       — Еще!       — Еще, еще…       И еще. Ровно до того момента, пока наслаждение не подняло его на сияющие пики. Бело-золотистый свет затопил его реальность, гулкий шум крови в ушах сменился на блаженную тишину. Вэй Усянь нырнул в блаженство с головой и теперь плыл по течению, качаясь на волнах.       Он пришел в себя не сразу, видно, так и отрубился, не приходя в сознание. А проснулся уже на кровати. Подушка под ним пахла лотосами и волосами Цзян Чэна, приятно. Вэй Усянь не чувствовал себя ни липким, ни грязным. Тоже приятно. Все тело было расслабленным, правда задницу припекало.       — Проснулся?       — Ага.       — Лежи, не двигайся. Я еще не закончил.       — А что ты…       Вопрос так и не был задан: нужда в нем отпала, потому что на его горящие ушибы легла охлаждающая мазь.       — О, — потянул Вэй Усянь, устраиваясь поудобнее на подушке и окончательно растекаясь в блаженстве, — теперь все идеально!       — И для этого всего лишь пришлось отлупить тебя ремнем, — фыркнул Цзян Чэн, — и почему ты никогда не говоришь о том, что тебя волнует, и мне приходится добиваться откровенности силой?       Вэй Усянь решил проигнорировать его колкости, тем более что мазь Цзян Чэн накладывал аккуратно, едва касаясь кожи. Лишь промычал что-то вроде:       — А сам как будто не такой!       Когда с нанесением мази было закончено, Цзян Чэн принес Вэй Усяню воды.       — Ты громко кричал, наверняка и горло болит?       — Немного.       — Вэй Усянь, насчет того, что ты сказал… — начал было Цзян Чэн, но Вэй Усянь перебил его.       — Цзян Чэн, может, и не стоит это обсуждать; я знаю, что не прав и надо перестать быть таким…       — Нет! — в этот раз перебил Цзян Чэн. — Нет. Я скажу это только один раз, а ты послушай. У меня много обязанностей, на мне много долгов, в том числе и сыновний. Я брат, и я должен оберегать свою сестру. Я глава Юньмэн Цзян, и я должен заботиться о своих людях. Однако когда выбор действительно был между тобой и всем остальным — я выбрал тебя. И выберу снова, Вэй Усянь.       Вэй Усянь аж приподнялся на локтях, желая видеть сейчас его лицо.       — Цзян Чэн?       Он был предельно серьезен и собран, как будто готовился к этому разговору все то время, пока Вэй Усянь блаженствовал в беспамятстве.       — Я не хотел рассказывать, думал, так будет лучше, но раз это то, что тебе нужно… Тогда, когда Вэни схватили меня, я… В общем, я видел, что они пошли за тобой и просто отвлек их. Мне дорого обошлась твоя жизнь, но знаешь… Я ни разу не пожалел, даже когда было совсем плохо — это того стоило. Ты стоишь того, и даже больше… Единственное, чего я тебе не смогу простить, если ты уйдешь. Ты, главное, не уходи никуда, и тогда мы все сможем. Ты сам говорил!       — Цзян Чэн…       Вэй Усянь не знал, что сказать, и просто протянул к нему руки, просто привлек его к себе, просто уложил рядом, просто обнимал, просто гладил, и ничего не мог сказать; слезы резали глаза снова, и уткнувшийся в его шею Цзян Чэн точно знал, что он сейчас чувствует.       — Реветь не смей, я не для того тебе это сказал, чтоб ты как девчонка распускал сопли! — Цзян Чэн крепче к нему прижался. — Вэй Усянь, ты действительно этого стоишь, и поэтому, чтобы ты был в безопасности, я прошу тебя, давай уничтожим Тигриную Печать? И это тоже еще не все...