Наркотик объятий

В первый раз, когда Нагито принимает экстази, он запирается у себя в ванной, словно какой-то подросток, которого всë ещё могут застукать родители. Словно он не находится в своей жалкой и убогой однушке, такой же как и весь его образ. С той лишь разницей, что квартира кишит клопами, она забита ими, а внутри него лишь пустота. Давно уже. Словно не его родители умерли во времена глубокого детства. Детства, что до сих пор управляет его смутным рассудком. Ладони потеют и руками овладевает такой сильный, чертовски сильный, предательский тремор. Но чувство, будто скоро непременно наступит облегчение не покидает его больной мозг. Оно кружит в его голове, невесомое и неуловимое, гулко стукаясь о черепную коробку. Жалость к самому себе, вперемешку с безысходностью этой обшарпанной комнаты, пропитывает каждое сглатывание горькой слюны. Наконец, рука дрожит, приближаясь к сухим губам. Комаэда запрокидывает голову и нечаянно прикладывается затылком об кафельную стену позади себя. Сердце делает особенно волнительный кульбит и он несколько секунд буравит даль нездоровым взглядом, осознавая, как низко пал. Как низко пал бы, будь родители живы. Нагито стискивает зубы крепче, но ничего не может поделать со своей натурой психа, и спустя мгновение, сгибается в три погибели, тихо смеясь. Глаза расширяются в ужасе, но изо рта вопреки льëтся всë тот же неконтролируемый смех. Хихиканье становится приглушëнней, когда он кусает рукав куртки. В носу снова щиплет, а в уголках глаз накапливается влага, настолько он боится самого себя. Неосознанно, Комаэда усиливает собственные рыдания, буквально истерически смеясь и задыхаясь на всю ванную. Рваные вдохи неприятно пронзают барабанные перепонки и не в силах удержаться на ногах, парень сползает по стене вниз, размазывая за собой жирную полосу грязи и налëта. Нагито сжимает ненавистные таблетки в кулаке, прежде чем разжать пальцы. Зрачки панически мечутся по радужке, но яркие таблетки прельщают и вызывают отвращение одновременно. Он откидывает три из них в угол, к душевой кабинке, оставляя всего одну. Трусость пленяет всë его существо и Комаэда начинает трястись, стуча зубами. Его лихорадит и фокус зрения резко падает. — Пожайлуста, пожалуйста, пожалуйста. — Шепчет он в тишину, с тошнотой смотря на розовую таблетку с тиснением ублюдского сердца. — Пожалуйста, помоги мне. Он плотно жмурится, до танцующих точек за веками, и, повторив ещё раз десять свою молитву, кладëт наркотик на язык. Нагито не знает точно, чего он ожидал, но первые секунды интенсивного пережëвывания даются ему очень трудно. Он честно борется с желанием выплюнуть эту гадость, потому неутешительный горьковатый вкус перекрывает мерзкий, совсем слабый подсластитель. В какой-то момент ротовую полость сковывает такое онемение, что Комаэде кажется, будто он больше никогда не ощутит собственную челюсть. Вместе с мурашками тело переполняет восторг и отторжение, словно психологически сломленный ребëнок где-то внутри воюет с этой дрянью. Нагито заставляет себя проглотит скопившуюся слюну, морщась от муторного послевкусия. Боже, он влип. *** Эйфория и безудержное счастье пронзают на сквозь. Полы махрового халата развиваются на ветру, а пояс нещадно хлещет бедро. Нагито опускает взгляд ниже, на то, что держит в руках. Старенькая бас-гитара времëн школы болтается на ремне, перекинутом через плечо. Какое-то инородное тепло переливается внутри и он прикрывает трепыхающиеся веки, давая себе насладиться этим странным покалыванием на коже щëк. Комаэда облизывает потрескавшиеся губы, дëргая за одну из четырëх струн. Он самозабвенно хихикает, когда очередной порыв холодного ветра грубо тянет его за волосы. Открыв глаза, наблюдает за аморфными огнями города с высоты пятнадцатого этажа. Под ногами лишь заплëванный балкон, но это неважно, ведь это такой прекрасный момент. Абсолютно всë в нëм чудесно. Нагито так счастлив, так счастлив дышать душным августовским воздухом, так счастлив ждать дождя. Так счастлив, что по щеке неспешно стекает слеза радости, а в глазах аж двоится. Он абсолютный счастливчик, что живëт именно этим вечером и упивается моментом. Безумие какое-то если честно. *** Брови Хинаты медленно и удивлëнно ползут вверх, пока не достигают линии роста волос, желая с ней слиться.

Серьёзно, это даже нелепо

Сколько они не виделись? Год? Два? Несколько лет? Конечно, в промежутках были интерлюдии, наполненные максимально глупыми и смущающими смс-ками. У этого промежуточного общения не было цели являться приятным. Нет, никто из них двоих даже не скрывал, что внутренний, терзающий голод вновь проснулся и теперь не даëт уснуть. На смену забаве приходит подавляющее чувство тревоги, стоит Хаджиме перечитать сообщение. Да о чëм этот придурок думает вообще? Это настолько инфантильно и легкомысленно, что Хината даже краснеет. Немного. Всего лишь кончиками ушей. Нагито Комаэда (77-В): «Прииветдт» «Ты выйдтешь за миня?»

<s>Доставлено сегодня в 4:56</i>

Парень тяжело хлопает ладонью себя по лбу. Он ощущает, как глубокие извилины появляются там без его ведома. Хаджиме не уверен даже, на кого злится в данной ситуации больше. На себя, за то что так переименовал Комаэду в записной книжке контактов, будто бы кроме одного класса в школе их ничего не связывает или же на Нагито, что так беспричинно вторгается в его обыденные будни и теперь ещё делает ему предложение руки и сердца. Явно нетрезвый. Вот же засранец, даже геолокацию прикрепил с какой-то милой, крохотной церквушкой на отшибе города. Чëрт, на что он, Хаджиме Хината, надеялся? Отпустить его, забыть свою первую школьную любовь и зажить долго и счастливо? Наивный. — Хватит рушить мою жизнь. — Рычит парень, швыряя мобильник на кровать. *** Хината-кун: «Да.»

Доставлено сегодня в 17:35.

Нагито чувствует, как собственное сердце колотится как сумасшедшее откуда-то из-за рëбер. Горячий воздух со свистом выходит из ноздрей, а во рту и горле мучительно пересохло. И он бы не отказался налить себе стаканчик холодной воды, возможно, даже лëд добавил бы, вот только в нынешнем состоянии и двух шагов самостоятельно пройти не сможет. Потребность во сне, как и аппетит бесследно пропали. Наркотик сначала погубил бессмысленную жизнь, а после стал отрадной смертью и утешением. Деструктивный цикл состоящий из ломки-эйфории-передоза не просто идея существования, а само существование во плоти. Комаэда обхватывает руками костлявые плечи и даже это действие даëтся ему невероятным усилием потухаюшей силы воли. Он представляет чужие, бережливые руки, стискивая себя в объятиях сильнее. Из похороненных воспоминаний всплывает мальчишеский смех и тëплая улыбка. Пальцы сами по себе расслабляются, роняя телефон на подушки. Какую-то мыщцу опять ломит в длительном спазме. Нагито скрежещет зубами до противной, свербящей боли, стараясь отвлечься. Он рассматривает выпавшую набивку дивана, невесомо подхватывая белый пух кончиками пальцев. В дремлющем сознание всплывает шальная мысль, как бы раздобыть побольше экстази. «Я недолговечен, как и моë бренное тело.» — приходит он к выводу, что-то бормоча себе под нос. В пелене забытья, где-то далеко в реальности мелодично трещит дверной звонок и наваждение Хаджиме становится сильнее, когда до ноздрей долетает родной запах. — Хината-кун… И всë погрузилось в бессознательную темноту. *** Сладкий цветочный аромат с лëгким оттенком ванили кружит голову, а мысли заставляет путаться. Где-то на фоне растворяется терпкий, будто бы чайный запах сушëных листьев. Нагито ворочается, мотая головой в полусне. Он хмурит брови, ведь его напряжëнное тело сейчас расслабленно как никогда. Это чувство… Это всепоглощающее ощущение комфорта настораживает и нижняя губа непроизвольно дрожит. Вместе с последними воспоминаниями нахлынывает и раздавливающая реальность. Ну вот, он вновь пугается тому, как сильно выпирающие тазовые кости трутся о матрас. Но ничего страшного, всë равно простыни мягкие и ласкают кожу. А ещё эти простыни, это одеяло, и эта подушка, очень знакомо пахнут. Они пахнут Хаджиме. Комаэда думает, будто сошëл с ума в очередном наркотическом трипе, либо же умер. Другого объяснения нет, к тому же, последний вариант с каждым прожитым днëм набирал свою привлекательность и ценность. Он боится открывать глаза, но когда слышит вкрадчивый голос откуда-то сверху, то веки инстинктивно распахиваются. — …Эй, ты слышишь меня? Ты в порядке? И это правда Хаджиме. Какой-то помятый и уставший, но всë с той же доброй искоркой на глубине разноцветных глаз. Он выдавливает терпеливую улыбку, слегка подаваясь вниз к нему, к Нагито. Его волосы небрежно и колюче смотрят в стороны, а на голове по прежнему смешной ахогэ. Комаэде кажется, что он задыхается, потому что слова застревают в горле, и он даже успевает ими поперхнуться. Вместе с кашлем выходит дурной, придушенный смех. Защитный механизм срабатывает сам по себе, предостерегая от боли. Таких реалистичных галлюцинаций у него ещё никогда не было и по преждевременным выводам всë вокруг напоминает передоз. Всë такое цветное, размытое и живое давит на глаза почти физически и Нагито ничего не остаëтся, кроме как невинно проморгаться. Он слышит этот тихий, кроткий смешок почти над ухом, поднимая взгляд. Лицо Хинаты мгновенно приобретает мягкую серьёзность, как если бы родитель наказывал немного нашкодившего ребëнка. Глаза болезненно восполëнные не хотят выдавливать слëзы, поэтому Комаэда сухо плачет, не переставая смеяться. Всхлипы утихают, когда с губ срывается мольба. Он даже не знает о чëм так страстно просит. О прощении? О помощи? О смерти? — Х-Хината-кун…пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Нагито хватается за макушку, ощущая жар исходящий от себя. Ногти впиваются глубоко в чувствительную кожу и тянут за белые пряди. Нижняя губа снова подрагивает, пока он мотает головой. Силы на то чтобы продолжать безумно смеяться покидают его, и слова резко обрываются. Лицо Хаджиме пронзает тревога и он, растерянный и обеспокоенный, оборачивается и зовëт кого-то. Не слишком громко, словно боясь повлиять на гиперчувствительность Комаэды ещё сильнее. — Чиаки! Через несколько мгновений в комнату входит провозглашëнная девушка, непринуждённо полуулыбаясь. Она немного мнëтся, разглаживая складки плиссированной юбки. — Нагито Комаэда? — бесцветно произносит она. — Можно я задам тебе несколько вопросов? Если тебе неудобно, то Хината может выйти. *** Чиаки Нанами — лучший специалист в сфере наркологии, подруга с медицинского университета. У неë уже имелся опыт работы с зависимыми, поэтому помочь другу, тем более если для него это важно, ей было совсем не сложно. Как только дверь за ней закрывается, в воздухе становится почти осязаемой тягучая тишина. Нагито, выиграв несколько минут времени, - ведь Хаджиме пошëл провожать подругу, - с любопытством осматривается вокруг. Так вот как выглядит съëмная квартира Хинаты-куна. Щëки загораются пунцовым, стоит заметить благоухающие паучьи лилии на прикроватной тумбочке. Белые цветы блестят в лучах утреннего солнца. Он спешит отвести взгляд, натыкаясь на весьма солидный гербарий, развешанный на стенах. Так вот что так вкусно пахло. Хината-кун такой милый, раз решил заняться чем-то подобным. Комаэда нервно сглатывает, потирая себя за локоть. Входной дверью снова хлопают. Хаджиме точно сердится, ведь он всего за несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними. Не будь Комаэда сейчас прижатым к стене, возможно, он бы даже посмеялся с того, как неуклюже топает парень. Они одновременно начинают говорить, яростно сталкиваясь лбами. — Гербарий? Серьëзно что-ли, а я ду-… — Да ты вообще думаешь, что де-… В тишине крохотной, уютной квартиры, клацают зубы, когда губы неожиданно встречаются в грубом поцелуе. Нагито широко раскрывает глаза и чëрт возьми, Хината тоже смотрит на него, подавляя в себе какую-то настойчивую эмоцию. Это так распаляет. Внутри него, боль перерастает в возбуждение, когда он сводит худые колени, и это похоже на пробуждение после долгого кошмара. Это жадно, нетерпеливо и долгожданно, и Комаэда сдерживает себя, чтобы не застонать, когда его нижнюю губу прикусывают чуть сильнее, чем следовало бы. Пошлые причмокивания прерываются сбившимся дыханием. Хаджиме отстраняется от него с плохо контролируемой жаждой, и спешит стереть рукавом слюну с подбородка. Вопреки собственным смелым ожиданиям, Нагито опускает глаза вниз, только сейчас замечая, что на нëм чужая домашняя футболка, трусы и больше ничего. Он вздрагивает и ведëт плечами, при одном воспоминании о своëм рваном и обрыганном шмотье. Он краснеет ещё сильнее, ëрзая на месте, ведь после всех приступов несдерживаемой рвоты даже не чистил зубы. Рука Хинаты незаметно скользит ему на затылок, перед этим заправив выбившуюся прядь за ухо. Он давит на основание шеи, заставляя наклониться так, что теперь оба парня буквально соприкасаются носами. — Всë хорошо, я рядом. *** Войдя в палату очередного коматозника, Микан вскрикивает, замечая сидящего около пациента парня. Она застенчиво улыбается, пролепетав извинения. — Простите, Вы его знали? — Проверяя оборудование, спрашивает медсестра. Парень шмыгает носом, кутаясь в шарф. Он что-то упорно смаргивает и спустя пару ужасных мгновений, до Цумики доходит, что это слëзы. Она импульсивно взмахивает руками, планшетом задевая трубку капельницы. — Ничего страшного, правда… — Удивляясь нескладности этой девушки, он встаëт со стула. — Конечно… Да, я знал его. Я Хаджиме Хината и мы… Мы были друзьями с Нагито. В палате воцаряется мëртвая, окутывающая тишина, прерываемая лишь писком медицинских приборов. Микан делает кривую заметку в блокноте и собирается уже уходить, как вдруг еë останавливает голос, полный отчаяния. — Скажите, он ведь сможет выйти из комы? Цумики прикусила губу, силясь ответить на этот вопрос. Повернувшись на пятках, она еле заметно кивнула головой. — Мы делаем всë что в наших силах. — Сумевшая найти и здесь свою вину, она поспешно принялась оправдывать предыдущие слова. — Ни то чтобы мы дадим ему умереть! Нет, мы никогда не сдадимся! Он обязательно поправится вот увидите! ***