Блаженный рай

Он говорил, что целые вселенные заключены в человеческих телах. Он сказал, когда человек умирает, данные его души высвобождаются подобно Большому взрыву. Так рождается новая вселенная. Он сказал... Это место, эта вселенная может стать раем, может стать адом. Всё зависит от состояния разума — твердил он. Он говорил гласом Божьим. Он дрожал, пытаясь совладеть со своим тяжёлым дыханием. Когда ласковый ветер мягко трепал его белые волосы, лицо его казалось таким чистым и ничем не искажённым, будто он был воплощением всего настоящего и нетронутого. Всего не заражённого. «Бог моего мира». Он пал, подобно тому, как падают звёзды. Краткая вспышка, догорающая в небе, а затем пустота. Будто его никогда и не было. Какое? Какое у него было имя? Каким остались его божьи творения? Остались ли вообще? Он ушёл, оставшись при этом чистым и неприкосновенным, как ценный хрусталь под непробиваемым грязью куполом. Никто не решился идти за ним. Когда он пал, разбился куб его души и из осколков родилась новая вселенная. Какая? Рай это или ад? Чудесное место или полное искажённых лиц грязное пепелище? Он верил, что там будет лучше, чем здесь. С ним в это верила маленькая Шарлотта, которой не повезло родиться. Маленькая Шарлотта, которая должна была родиться девочкой. Так хотела мать. Шарлотта, существовавшая лишь на аватаре человека, целиком и полностью ненавидевшего себя. Что если бы Чарльз пошёл за ним? Он обещал быть со своим богом на краю земли, был готов сделать шаг за ним, ибо воистину только в Царстве Небесном можно воссоединиться навеки с кумиром и быть с ним, быть тем, кого он хотел бы видеть по ту сторону экрана и кого по-настоящему желала видеть его мать, когда тот родился. И если вселенные после гибели и правда есть, то Чарльз никогда не будет там главным героем... Но если наша жизнь всё же не расписана заранее в данных души, то, может, есть и вселенная, где они могут быть... счастливы? Сестра бы не родилась мёртвой. Мать была бы счастлива. Хотя бы чуть-чуть... Ведь невозможно, чтобы всё было совсем хорошо, да? Невозможно найти мир среди сотен, тысяч, миллионов других, где никто бы из них не ушёл в Царство Небесное? Мир, где Чарльз на самом деле, в конце концов, ничего не добился и ничего не значил... Но если представить, что этот мир, эта вселенная, существует на самом деле среди миллиона, а может быть даже миллиарда других, то имеет ли право Чарльз представлять, что там все счастливы? Имеет ли он право думать, что смог добиться чего-то хорошего для своих близких? И в конце концов... очиститься от совестных мук и навязчивых идей, заполняющих голову, будто рой надоедливой мошкары. В этой вселенной они бы с Винсентом могли быть вместе. О, бог... Бог его мира на самом деле не святое существо, а лишь карлик, запыхавшийся от простого подъема по лестнице. С ссадинами на лице, заклеенными пластырями, и искренней мягкой улыбкой. Но неважно, как он выглядит. Может быть, он невысокого роста. Может быть, он не в лучшей форме. Может быть, он выглядит недостаточно белым на первый взгляд. Это неважно. Винсент чист. Он именно такой, каким хотел бы быть Чарльз. Не заражённый. Белый. Чистый. Воплощение стерильности по мнению Чарльза. Чем выше тот его возносил до самых небес, тем сильнее ощущал самого себя неполноценным и грязным. Но это тоже неважно. Если рядом он. К нему Чарльз был готов прикоснуться. Только его ладонь сжал бы в своей. Рука Бога в отличие от его рубцовой и жалкой чиста тоже. Его тёплые пальцы нежны, как божье благословение, легки, как легко на сердце после хорошей молитвы. Можно ли подумать, что они могли бы быть вместе? Что они могли бы быть больше, чем знакомые, простившие друг другу внешнюю несостоятельность? Что сидели бы однажды на диване просто для того, чтобы предаться человеческим удовольствиям? Что Чарльз бы... улыбался? Не вымученно, не саркастично, не притворно. Он бы приулыбался, когда тот приходил. Винсент улыбался бы ему в ответ. В его серых глазах теплилось бы что-то светлое. И, сплетая пальцы, они растерянно смотрели бы мимо друг друга, чувствуя вместе, как в их безнадёжных сосудах сердца бьются в унисон. Не правда ли это глупо думать, что они могли бы быть счастливы, сидя на диване рядом, обнимаясь, чтобы слиться воедино? О, это трепещущее чувство внутри, когда ты позволяешь себе прикоснуться к божественно чистому созданию перед тобой. Эти странные и необъяснимые ощущения, клокочущие где-то в области кишечника. Нет, это не зараза, не болезнь, это даже не голод и не страх. Это что-то похуже, чем просто отравление. Это что-то такое, чего Чарльз никогда не испытывал до этого. Если бы осмелились, они бы соприкоснулись губами друг с другом, и Чарльз бы почувствовал, каково на вкус чистейшее благословение. Будто их мягким дымком обволокло, который пахнет горящим воском, и весь мир вокруг растворился. Этот дымок застилает разум и служит барьером от роя навязчивых мыслей в голове, никогда не покидающих Чарльза. Но от одной улыбки Винсента и того, как нежны его пальцы на бледных щеках напротив, голова Чарльза пустела бы совсем. Он, стыдно даже признаться, заворожён им, его глубокими серыми глазами, его ссадинами на щеках, украшающих белую кожу, и даже видом его тонких хрупких пальцев. Руки Чарльза бы почти невесомо, совсем легонько исследовали его тело. Он бы заприметил каждую неровность его кожи, запомнил бы ощущение каждой вены на его запястьях, узнал бы сквозь блаженный сон все родинки на его бёдрах. Может быть, даже позволил себе поцеловать его шею, спускаясь дорожкой влажных нежностей к его таким хрупким ключицам. А тот был бы и не против: его неловкие пальцы неуклюже касались бы плеч Чарльза, пытаясь ухватиться за него, будто в последний раз, как там, на крыше... Смутное воспоминание, туманное дежавю, которого никогда не существовало в этом мире. Никогда. О, вечная любовь — это жертва. Чтобы стать единым целым, нужно пожертвовать своим эго, слепить свои мысли, поверья, увлечения и черты характера в одно целое. Результатом станет полная потеря личности. Это ли та цель, к которой стремятся многие возлюбленные? И они бы тоже слились воедино. Касание их чистых обнажённых тел друг к другу обожгло бы как огнём, но они бы не отстранились. Лишь сильнее прижались вместе, одинаково чувствуя это жгучее тепло, разливающееся по венам, как застоявшееся вино. Чем больше их увлекало в это запретное деяние, греховный выплеск собственных пороков, тем сильнее это тепло внутри хотело бы выбраться наружу. Оно кипело и бурлило, волнуя внутренности, и, в конце концов, обязательно бы разлилось извне прямиком на горячую кожу. Да, это грех. Запретный плод, недоступный им, потому что он нечист, он заражён, он грязен. Но почему тогда Чарльз всё ещё бы чувствовал себя чистым? Куда девалось его отвращение ко всем, когда он бесконечно сливался с сущностью Винсента? Так бы всё и было. Но, увы, не в этой жизни. И даже не в этой вселенной. Ты никогда не смоешь с себя всю эту грязь. Ах. Но ты знал об этом с самого начала, не так ли?