Простуда и тупые подарки

***

Дверь в спальню распахивается настолько резко, что Саэ подрывается с постели. Расфокусированный взгляд не сразу ловит суть происходящего — спросонья даже чудится, как при столкновении ручки со стеной осыпается бетон под обоями. Грохот с небольшим опозданием отдает в гудящие виски — ох, блять, дотошные соседи наверняка насторожатся, — а на пороге возникает запыхавшийся Рин. Причина и апогей сея пиздеца собственной персоной, здравствуйте. Предплечье устало опирается о дверной косяк, голова валится на предплечье. С прилизанных волос и одежды капает, как с вымоченной в тазике тряпки. Кости ломит, Саэ тупит под стук дождя за шторами и тяжёлое дыхание брата. Кажется, новенький ламинат грозится вздуться по траектории движения чужого тела, ведь Рин, чтоб его, насквозь мокрый — штаны все складками и пузырями, футболка потемнела, а куртку он снять, естественно, не удосужился. Зато тапочки надеть — в обязательном порядке. Не до конца оклемавшийся, Саэ расправляет плечи, осматривает брата ещё раз, вкладывая в укоризненный взгляд всю придирчивость, на которую вообще способен при своём сварливом характере. В оплавленной лихорадкой черепной коробке рисуется парочка ироничных вопросов. Неужели этот идиот забавы ради извалялся в десятке луж по пути от машины до подъезда? Это и есть его поход в аптеку и срочная поездка в Кауфланд? Он всё-таки не совсем дебил, поэтому вряд ли бы стал заниматься подобной ерундой в разгар мартовского потепления, но это не изменяет того факта, что кожа Рина сейчас больше походит на растворенную в воде побелку. Кроме носа. Его кончик настолько красный, что мыслительные процессы выводят прямую аналогию с оленёнком Рудольфом. — Наебнулся где-то или да? — вопреки намерению хранить молчание вырывается у Саэ. Очень зря вырывается — едкое першение в горле с новой силой обвивает гланды колючей проволокой. Саэ болезненно хрипит, безнадёжно уповая на то, что так станет легче. Рин вздыхает и смотрит своими блестящими зенками. — Как ты? — забив на некое подобие беспокойства Саэ, спрашивает он вполголоса. Всегда так происходит. Вот всегда, как ни ругайся — Рину что в лоб, что по лбу на любые недовольства. Саэ окончательно садится на постели. Рин отталкивается от двери и неловко покачивается в нагретом батареями воздухе, переминаясь с ноги на ногу. Потускневшая лазурь под ресницами Саэ намекает — вероятность зачахнуть следом растет в арифметической прогрессии, — но эта бессловесная коммуникация не оказывает должного воздействия — вместо того, чтобы переодеться, Рин продолжает стоять на месте, не прерывая зрительного контакта с Саэ, закрученным в пуховое одеяло. Секунда — и Рин чихает. — Извини, — гундосит он, зажимая нос пальцами. И снова чихает, как только разжимает их и пытается вдохнуть. Саэ цокает языком, неопределённо покачивая спутанными медными прядями. Помяни чёрта, называется. Ладонь самопроизвольно вылезает из-под пуховой завесы и обхватывает шею. — Заболеешь — будешь дрыхнуть в спальнике, в маске и в коридоре, — гремучей змеёй предупреждает Саэ, сдавливая кожу под челюстью — так хрипеть немного попроще. Воспалённые гланды, придавленные подушечками, смутно пульсируют, лёгкие раздражает неприятной щекоткой. — Не, со мной всё будет в норме, — храбрится Рин. Хочется сказать, что норма — понятие относительное, особенно в период сезонных простуд, но грудная клетка принимается саднить, кардинально меняя планы. Саэ стягивает губы в тонкую нить, чтобы перетерпеть. — Ты… — начинает было он, и сразу прерывается на кашель. Лёгкие схлопываются, потолок и стены комнаты прокручивает водоворотом — доступ кислорода в мозг на время болезни обычно снижается. Снижается настолько, что Саэ всё больше не догоняет причину, по которой его поехавший младший братец торчит между гостиной и входом в их спальню. За его острым, широким плечом зияет распахнутый холодильник. Из-за бедра виднеется край пакета. Внизу — лужа из дождевой воды. Без сомнения, черепушка соображает крайне туго — туже только узлы на пакетах, хвостики которых затягивает Рин, — но пазл опять складывается как по щелчку и выдаёт хронологию событий: сразу по приезде этот кретин собирался разложить продукты, а потом резко передумал и потащился проведать. Как будто бы за два часа что-то могло случиться. К чему это беспокойство? Рин младше Саэ почти на два года, а ведёт себя, как главная курица-наседка. Квохчет, носится туда-сюда, переживает за любую мелочь. Даже за температуру, которая не поднимается выше допустимых пределов. Трешняк какой-то. Они живут вдвоём, но Саэ глючит мыслью о том, что их съёмная хата порой оживает, делает сальто назад и встаёт на уши вместе с Рином. Зрачки мимоходом ныряют между его ног и засекают клубки проводов, разбросанных у дивана. По соседству, прямо на некогда чистом ламинате, светят чернотой гнёзда различных разъёмов. Саэ опускает брови к переносице, сердито подбирается на нагретом месте, опираясь кулаками на постель. — Это?.. И снова кашель, такой едкий и недоедливый, что белки глаз запросто могут превратиться в глазунью. Мерзость какая. Саэ отнимает кулак ото рта, буравя брата тяжёлым взглядом исподлобья. Что этот придурок вообще вытворяет в остальной квартире, пока он здесь валяется с простудой и в обнимку с планшетом? Реально гнездо плетёт? Ладно, потом он с него ещё три шкуры спустит, если увидит бардак. — Что стоишь? — резко спрашивает Саэ, скорчив такую же кислую мину, с какой жевал лимон с час назад. — Особое приглашение нужно? Адресат обращения шмыгает носом и расплывается в неуверенной улыбке. Саэ хочет сточить её чем-нибудь наждачным и мрачным, но не может из-за внезапного рассинхрона в груди. Рин всё-таки старается ради него. Даже радуется этому. — …Если что, я не падал, но было близко, — вполголоса признаётся он и, обработав разрешение-приказ на посещение, смахивает тапки. Непринуждённо проходит в комнату, шлёпая мокрыми носками по полу. Коротко оборачивается через плечо. — Я тут постараюсь особо не свинячить, сейчас разберу всё и выйду, — чуть сконфуженно объясняется он, нисколько не смущаясь ни мокрых следов, ни того срача в гостиной. Железная тактика поддержания порядка на время самопального карантина, ничего не скажешь. Воспалённое сознание не позволяет разложить всё по полочкам, а вот невнятно замычать и повалиться обратно — очень даже. Саэ встречается зрачками с потолком и мысленно отчитывает брата за то, что тот такой растяпа. Растяпа, которого хочется приобнять, а потом покусать из вредности, доводя себя до пошлого трепета. Рин не замечает зловещей ауры брата — или стойко притворяется, что не замечает, за годы ведения совместного быта у него наверянка выработался иммунитет. Судя по звукам, он пытается сдуть налипшую на переносицу чёлку. А теперь шуршит целофаном, зажатым в кулаке. И ставит тот на прикроватную тумбочку. Саэ поворачивает голову. Раскидывает руки по кровати. Немного злится, что рукава мешают остудить тело о простыни. Всё же находит нужное положение, и начинает наблюдать за тем, как рядом с пакетом вырастают стопки из разноцветных коробочек. — Ты все жаропонижающие разом решил скупить? — насмешливо сипит бледный рот. — Резинки взял? Рин вздрагивает. Мажет зрачками чуть ниже переносицы и тут же отводит взгляд. Кончики его ушей немного рдеют. У самого Саэ, конечно, тоже творятся какие-то непонятки в груди и ниже живота — где из-за общего микроклимата гораздо жарче, чем в аду, — но сейчас совсем не до этого. Саэ неслышно приподнимается, подаваясь навстречу, пока Рин отвлекается на форсирование инструкций на немецком. Лингвистика — однозначно его конёк, не придраться даже к произношению. Конёк Саэ — кроме футбола и анализа, разумеется — придираться к тому, к чему не придраться, поэтому он решает идти в наступление, вопреки своему самочувствию. Да, пускай в горле першит, даром, что сопли текут, и пофиг, как гадко выламывает стыки суставов. — …Или ты настолько дикий, что постеснялся спросить у фармацевта, что помогает при температуре? — собрав все силы в зудящий ворох, выпаливает Саэ, и выжидательно замирает под стук собственного сердца. Третировать Рина по мелочам — дело очень затягивающее, занятное и крайне благородное. — Не, я на всякий случай взял разных, — уложив инструкцию к стопке таблеток, глухо усмехается тот. Саэ отчасти ненавидит проклятую взрослую жизнь за то, что они сейчас настолько родные — даже в профиль легко заметить, как загораются холодные для всего остального мира глаза Рина. У него не просто иммунитет к колкостям — у него от них наркотическая зависимость. — Подумал, что ты сам посмотришь, что тебе подойдёт лучше, — улыбается он, скашивая глаза к медной макушке. Ладонь комкает пододеяльник, Саэ резко топит затылок в подушке и еле сдерживается от сопливой по всех смыслах усмешки. Никто не должен узнать, что он до усрачки обожает запечатлевать моменты, когда Рин перестаёт казаться психом и переходит в состояние романтика с приставкой недо-. — Правильно, думаю здесь только я, — беззлобно отмахивается Саэ, плотно сжимая веки. На хрусталике всё ещё держится лучистое выражение лица Рина, стоящего над тумбой. Он любит внимание. Саэ любит его рефлексы и внимание к своей персоне. Между ресницами жарко, как от горячего клея или битума, в белках глаз запекаются уродливые узоры. Тем не менее, Саэ невольно прокручивает в мыслях то, как посиневший от холода рот постепенно возвращает себе здоровый оттенок, а между длинных пальцев — прямо на границе бокового зрения — появляется ещё одна коробка. — Я тут кое-какую штуку купил, — похрустывая её картоном, подаёт голос Рин. — Ради неё и промок, кстати. Но это не гандоны. Саэ вдумчиво причмокивает, не размыкая глаз. Натягивает одеяло до самого подбородка, вытягивается ленивой кошкой, дёргая шерстяные носки повыше на голени. — Придурок, — фыркает он и резко притихает, разбрасывая растрёпанные медные волосы по наволочке. Рин хмыкает, отдирая скотч. — Согласен. Я так себя и называл, когда вспомнил, что не проверил на месте. Язык самовольно просовывается между губ, но Саэ быстро загоняет его обратно и сжимает челюсти. По телу мечется предвкушающий трепет, которым хочется насладиться сполна. Голосовые связки терзает не только мокрота — к ней прибавляются уместно-неуместные вопросы. Непонятки стращают Саэ с такой же интенсивностью, с какой и привлекают, поэтому пускай та «штука» останется сюрпризом до конца. Кроме того, он прекрасно знает, что дурная башка Рина зачастую подводит их приобретению абсолютно бессмысленной херни, от которой отчего-то поднимается настроение. Как там говорят? Держите себя в тонусе? Вот Саэ и держит. Потную простынь — кулаками, температурящую голову — ломающейся от лихорадки шеей, Рина — на коротком меховом поводке, чтобы нигде не натирало. Клацает выключатель. С наружной стороны век резко темнеет. — Только не говори, что ты купил флюоресцентный череп, — с сарказмом отзывается Саэ. Хотя было бы интересно. Рин, разобравший громкий шепот аж с другого конца комнаты, звучно чихает. — Не, мимо, — гнусавит. И снова чем-то клацает. Затем стукает. Сквозь полупрозрачную кожу пробивается синее. Серо-синее. Серо-синее что? Саэ надувает грудь, ощущая новый прилив настырной щекотки между рёбрами. — Что за херню ты купил? — Посмотри, а я пока за чаем схожу, — хлюпая носом, невозмутимо предлагает Рин. И, не дожидаясь ответной реакции, ещё раз клацает. Дверью. Саэ медленно стягивает с себя одеяло, прихватывает ворот пижамы — свитшот Рина же можно считать пижамой? — прохладными пальцами и набрасывает резинку на нос. За стенкой что-то падает, Рин чертыхается вслух и хлопает холодильником. Кран плюётся водой. Саэ вздыхает, ощущая дребезжание мокроты на опушхих гландах, и осторожно приоткрывает глаза. В груди волнительно ухает, брови заползают на лоб. Блядский космос. В широко распахнутых глазах отражается блядский космос в пикселях и люксах. Инфернальная бесконечность — или как там её, — млечные пути, планеты и бесчисленные созвездия. Бред какой-то, они в детском саду, что ли? Саэ опирается на локоть и растерянно машет ресницами, наблюдая за тем, как на натяжной потолок выплёскиваются новые и новые цвета. Уголки губ дрожат, сопротивляясь тому, что требует естество. Саэ залипает, и его чёрствое сердце оттаивает быстрее мяса из морозилки или ледников в Арктике. Окей, стоит признать безо всяких искромётных шуток: Рин, мать его, придумал божественный план. Пульсация в висках отходит на задворки переключившегося сознания. Дофамины, серотонины или что там выделяется ещё, когда хорошо? Саэ не думает, Саэ безотчётно вытягивает руку вверх, ловя ладонью пучок электронных звёзд. Лазурь под нитями его ресниц восторжённо переливается. Стыдобища какая — пальцы закручивают лазерные линии и пиксельные кратеры, как будто Саэ молодеет лет на десять к ряду. Он не считает время, потраченное на спиритический сеанс с космосом, не считает звёзды и спектр оттенков, и приходит в себя только когда дверь в комнату открывается вновь. Переодетый в домашние спортивки и тонкую футболку, Рин прячется за чёлкой и проходит к кровати с двумя кружками чая. Лица не видно, но он всё равно светится, сияет весь, выбеливается, краснеет и розовеет, разрубая лучи из проектора своими плечами. Саэ отвлекается от потолочной галактики — блуждает по подсвеченному силуэту брата глазами, огибает очертания дымящихся икеевских кружек, зажатых в его пальцах. — Это что? — кивает он на густой пар. Рин пожимает плечами, присаживаясь на край постели. — Посоветовали от кашля, — говорит. Проминает матрас своей задницей, ставит одну из чашек на тумбу, тесня разномастные таблетки. Вторую протягивает Саэ и, дождавшись, пока тот заберёт причитающееся, падает затылком на спрятанные под одеялом бёдра. — Как тебе? — вытягивая шею вверх, спрашивает он. Саэ коротко прокашливается, заглядывает в его огромные зрачки и прижимается губами к краю кружки. — Травяной сбор или эта херь на потолке? Тонкие губы Рина растягиваются в робкой улыбке. Он забирается на постель с ногами, сгибая их в коленях, переворачивается на бок, и безмятежно утыкается лицом в живот. На пояснице теплеет — большие руки пробираются между телом и подушкой и юрко забираются под толстовку, заменяя согретый флис мягкими пальцами. — Что-нибудь из этого, — бубнит Рин в складки топорной ткани, пересчитывая позвонки подушечками. Его размеренное, густое дыхание обжигает мышцы пресса. На предплечьях поднимаются волоски. Саэ обнимает кружку обеими ладонями и удручённо вздыхает, опуская потеплевший взгляд к чужой макушке. — Ты специально напрашиваешься на то, чтобы поспать со мной? Надоело на диване? Или заболеть захотел? Рин коротко кивает на все три вопроса, трётся щекой, оглаживая спину одним слитным движением. Пальцы щекочут лопатки, Саэ смотрит на то, как блестят и переливаются сырые волосы, замечает тёмное пятно от них на ткани и задумчиво отхлёбывает из кружки. — Окей, но астрономию учить не будем. — Нахер надо, — сразу соглашается Рин и, нырнув головой под подол свитшота, прижимается влажными губами к животу. Между ног заинтересованно дёргается, Саэ сглатывает сладковатый травяной привкус и ловко отставляет кружку на тумбу. Рин не будет делать глупостей, но Саэ страсть как хочется. Он съезжает вниз по постели, стягивает толстовку с чужой головы, приглаживает выбившиеся прядки. Рин понимает без слов — подтягивается на руках выше, не сводя завороженого взгляда с приоткрытых губ. Саэ тепло и немного мокро, и бардак в квартире перестаёт иметь значение. Стоит признать, что поводок, по ходу, у них взаимный.