...
9 августа 2023 г., 09:32
Юн просыпается рано утром и видит, что его мать встала.
Он чувствует удивление — он не ожидал, пускай и думал об этом каждый день перед сном, когда после очередного тяжёлого дня в опустошённую от усталости голову начинали лезть такие же измученные мысли.
Его мать молчит, и Юн тоже. Он ничего не говорит ни за завтраком, который в этот раз готовит на двоих, ни когда начинает собираться туда, где он должен вести себя радостно и ни в коем случае не молчать.
Когда он оборачивается, его мать всё так же сидит за столом.
Он уходит, не прощаясь.
***
Юн знает, что делать. Он совершил ошибку, послушав первый раз соседей, но теперь он поступит верно — он отведёт свою мать в больницу, и даже если бы миссис Хон его и не отпустила, это бы его не остановило. Его не волнует ни взрыв, ни другие дети, считающие его, наверное, своим другом — какое это всё имеет отношение к нему, к тому, что его мать умирает? Юн ходит по одной и той же спирали, на конце которой его никто и ничто не ждёт. Он поднимается по ступеням и знает, что за поворотом, за дверью есть другой человек, другое дышащее тело, которое он, однако, больше не в силах назвать живым. Кто знает, не прекратило ли чужое сердце своё биение, пока Юна не было рядом? Не превратилось ли оно вместе со всем остальным в окончательную черноту? Не обернулось ли сгорелой тенью — созданием, лишённым как страданий, так и грёз? Юн щёлкает замком и давит на ручку. Дверь со скрипом отворяется, впуская в застылый мрак свет. Его мать сидит там же, где он её и оставил. Нечёсаная, заброшенная, она больше не напоминала даже саму себя. Смоляной силуэт тянется к ней по полу от порога, и Юн понимает, что не видит разницы. Юн знает, что должен найти в себе силы говорить. Он так часто должен быть сильным — каждый день — и, в конце концов, это не самое сложное испытание, с которым он сталкивался в своей жизни. — Мама? — он подаёт голос, почти что нерешительно замирая у порога, словно собирается зайти не в свою родную квартиру, а заглядывает в чей-то совсем чужой дом. — Ты не спишь? Он знает, что за этим, скорее всего, последует ответ — но слышать его всё равно немного странно — казалось, за последние пару недель он привык к тишине больше, чем за все прошедшие годы. Его мать поворачивается к нему, и Юн не может сказать, смотрит ли она на него или пытается разглядеть где-то вдали остатки снов, из которых чьей-то невидимой рукой была вырвана и возращена в ненавистный ей мир, который сам ни капли в ней не нуждался. — Здравствуй, — её голос похож на шелест, и Юн надеется услышать в нём что-то знакомое — как если бы нечто искорёженное, изъеденное ржавчиной и временем всё равно находило в душе отклик. Но Юн этого не чувствует — он не чувствует ничего, чего хотел бы чувствовать — и ступает в дом, отделяя себя дверью от остального мира. В комнате темно, но улицы льют собственный свет сквозь окна, и Юну приходит мысль, что, возможно, у них всё-таки есть шанс. Он не смотрит на свою мать, и даже отвечая на её тихие вопросы, не находит в себе духа развернуться к ней лицом и заглянуть в уже давно, задолго до болезни, поглощающую её пустоту.***
Когда он видит, как листки лиссы подобно каплям дождя касаются лица его матери и водяными разводами отгоняют тень, то на секунду верит, что все его проблемы решены. Разве может эта болезнь быть настолько страшна, если для её лечения хватает парочки побегов? Магия завораживает, и после такой длинной череды дней изнурительной работы и ночей, наполненных не менее гнетущими мыслями, Юн чувствует, как сквозь плотную тяжесть серого неба пробивается лучик надежды. Юн научился быть сильным. Когда же он перестанет быть таким наивным? Врач пересаживается за свой стол, и Юн не понимает, как мужчине удаётся так спокойно говорить. — Знаю, цена кажется высокой… Он не работает на заводе вместо уроков, думает Юн. Его отец не оставил семью, и ему не приходится наблюдать, как угасает когда-то близкий ему человек. — …Но, честно? Я бы отдал что угодно, чтобы увидеть завтрашний день. Юн не уверен, что его матери нужно «завтра».***
Юн работает, и, как и всегда, работать непросто — считать лиссу с его-то глазами, — но теперь, когда он знает, на что способна буквальная пара малейших лепестков, это даётся ему ещё тяжелее. Юн должен учиться — ему нужно получить образование, чтобы поступить в университет, а потом устроиться на достойную работу. Ему нужно общаться со своими одноклассниками, нужно слушать, о чём говорит миссис Хон вместо того, чтобы спать на уроках после очередной смены. Так много «нужно», исходящих от других людей, исходящих от него самого в бессонные часы после полуночи, но разве другие знают, что его волнует? Что бы не шептали ему голоса на задворках разума, Юн знает, что ему нужно. Ему нужно спасти мать. Ему нужны деньги. Знает ли, понимает ли она, как сильно он для неё старается? Какую цену платит, чтобы ей помочь? Старалась ли бы она так же для него? Юн знает, что не должен думать плохого о матери. Он пытается уверить себя, что его мать — достойный, хороший человек. Но после стольких месяцев однообразной рутины, пустоты, тишины и безучастного силуэта, источающего собой лишь молчаливое, застывшее, обессиленное отчаяние, Юн не может её такой представить, и он чувствует усталость и… Юн думает, что он, должно быть, плохой сын. Его мать страдает, и он не имеет права ни в чём её обвинять. Его чувства похожи на спираль: они тянутся от изнеможения к пустоте, от волнения к унынию. Каждая следующая дуга повторяет предыдущую, и Юну кажется, что он привык к этому, как привык ко всему. Но неожиданно он понимает, что перед ним появляется новый виток, и он спотыкается на внезапно возникшей ступеньке. Он чувствует… раздражение. — Я поела без тебя. Юн не отвечает. Он закрывает дверь, моет руки и садится за стол. Он видит, что еда на нём — почти не тронутая. Неужели его мать не понимает, как важно для неё хорошо питаться? Почему она постоянно усложняет ему задачу? Как он может помочь ей, если она сама не готова себе помогать? Как часто ей снятся сны о таких «без тебя»?***
— Сигаретку? Юн смеётся и не представляет, как до сих пор способен играть какие-либо эмоции. Он улыбается, но ему кажется, что маска на его лице начинает давать трещины. Как долго он ещё протянет? Он делится с матерью своими планами и надеется, что она слушает. Эти планы больше похожи на последние рывки утопающего, прежде чем тот окончательно окажется на дне, но Юн хочет называть их именно так. Планы означают, что у них ещё есть будущее, и в этом будущем Юн намерен видеть и свою мать. Он старается говорить чётко, чтобы донести до женщины каждую мысль, но его голос готов дрогнуть в любое мгновение и… — Если бы только мир был так же прекрасен, как и сны. Юн замолкает и наконец смотрит — прямо в самую черноту, пожравшую некогда знакомые черты. Где-то в глубине своей души, в какой-то, должно быть, самой потаённой и честной её частичке он чувствует обиду. Но затем нечто большее и сильное заполняет его существо. Его мать никогда ни о чём не просит, но Юн знает, что у неё есть одно самое заветное желание. Юн не может его исполнить. Он не может сделать свою мать счастливой как бы ни хотел, и как бы он не старался, его усилия не приносят никакого результата. Юн чувствует, как его грудь стискивает вина. Он опускает голову и шепчет слова извинений, и пускай в комнате царит тишина, он знает, что его голос никто не услышит.***
Юн думает о вещах, которые приходят его матери во сне. Какие образы рождает её иссохший разум, дабы усыпить снедающую боль? Видит ли она своего мужа — его отца, — что сидит рядом с ней и улыбается, как когда-то, наверное, улыбался? Стоит ли подле них Юн, и улыбаются ли они и ему тоже? «Быть может, она вовсе грезит о мире без меня», — Юн сглатывает и пытается отогнать эти мысли. Он по привычке хочет прислушаться к уверенным щелчкам часовых стрелок, но внезапно понимает, что не слышит их ход. Последнее, о чём он думает, прежде чем погрузиться в сон, — то, как скоро остановится такое же ровное дыхание его матери.***
Юн замечает, что спираль, по которой он ходил годами, начинает всё чаще делать завитки, а его маска — покрываться всё более длинными трещинами. Иногда он позволяет себе не притворяться. Иногда, совсем чуть-чуть, он позволяет брать своему раздражению верх, потому что иначе он чувствует, что больше не выдержит. Если бы всё сложилось по-другому, он бы не тратил своё время на заводе. Не мучился собственным… нет, чужим бессилием — бездействием — потому что Юн не бессилен, он отдаёт всего себя, желая помочь человеку, желая сделать так, чтобы у него — у них обоих — было будущее. Последняя мысль отчего-то не даёт ему покоя.***
Юн думает о том, что будет, если его мать умрёт. Тогда он останется совсем один, но разве в действительности с ним кто-то был всё это время рядом? Ему придётся разбираться с похоронами, и на это тоже уйдут деньги. Он сомневается, что справится один, поэтому, скорее всего, ему придётся попросить о помощи соседей. Он будет чувствовать себя ужасно, потому что он подвёл мать, подвёл самого себя — проиграл снам, так заманчиво уводящим от реальности. С другой стороны, ему больше не придётся работать за двоих. Безусловно, он и дальше будет вынужден пропускать школу, но ведь ему не нужно будет торчать ночные часы на заводе ради жалкой недели в больнице. Ему больше не нужно будет вглядываться в чёрную массу, в которое превратилось бывшее некогда человеческим лицо, и отводить глаза, не в силах вынести в этом сгоревшем теле отсутствия надежды и чего-то, что однажды, должно быть, обошло его стороной. После школы и работы его не будет встречать безликий призрак, и ночью Юну не нужно будет беспокоиться, что за стеной спит женщина, которая, возможно, никогда не проснётся. Юн не знает, что чувствует по этому по поводу. Он боится узнать.***
Юн снова уходит, не прощаясь. Он поворачивает ключ, готовый выйти за дверь, но оборачивается напоследок, бросая взгляд на сидящую за столом тень. Юн не знает, что он хочет увидеть. Его мать отодвигается на стуле и встаёт — её движения лишены какой-либо жизни и напоминают отточенное движение стрелок, которые начинают идти, стоит лишь завести механизм. Сломанные часы всегда можно починить, но что будет с его матерью, когда её время замрёт? — Я устала. А кто не устал? Его отец ушёл от матери, но разве он не оставил и Юна тоже? Разве ему не было тяжело, и он не страдал все эти годы точно так же, как и она? Юн хочет надеяться, что его мать прилегла лишь ненадолго. Он всё ещё хочет верить в неё и в то, что хоть что-то для неё значит.***
— Возьми одну. Юн смотрит на протянутую пачку и с улыбкой отказывается, — он до сих пор способен шутить — и работник, которого он даже мог назвать своим приятелем, смеётся в ответ. — И, знаешь, — Юн ещё не настолько отчаялся, чтобы рискнуть дышать куревом на миссис Хон, — мне нельзя. Школьные правила и все дела. По школьным правилам он должен сейчас сидеть на уроке и перебирать пальцами ручку, а не лепестки лиссы. По школьным правилам он должен уважать своих товарищей и поддерживать дружескую атмосферу в классе, а не проводить время в компании заводских трудяг. По школьным правилам он должен учиться днём и не работать ночью. Юн видит, как меняется лицо мужчины. Он знает, о чём тот думает, и ему не нужно ничего говорить, потому что его взгляда достаточно. «Тебя не должно здесь быть». Юн боится однажды услышать это от другого человека — от женщины, спящей с ним в одной квартире.***
Юн вновь кружит по спирали, но на этот раз она сложнее, затейливее, но он ни разу не оступается. Юн знает, что за дверью его никто не ждёт, но, возможно, скоро всё станет по-другому. Завтра он получит зарплату. Он снова отведёт мать в больницу, и, возможно, там ей помогут. Возможно, там ей станет лучше, намного лучше, чем во снах. Возможно, у неё появится надежда на будущее. Юн отворяет дверь и встречается взглядом с пустой комнатой. Его тень ползёт по полу к столу, но на этот раз Юну её не с чем сравнивать. Он вспоминает. Его матери не нужно «завтра». Юн научился быть сильным. Когда же он перестанет быть таким наивным? Он проходит через комнату и заглядывает в спальню. Он знает, что его мать слаба, он это видит. В этот раз он не сдерживается и не пытается притворяться. Не пытается себя переубедить, потому что ложь самому себе сейчас кажется ему несправедливой. Он чувствует злость. Неужели она не могла продержаться хоть чуточку дольше? Он сжимает кулаки в негодовании и обиде, и ему хочется бросить всё и уйти. В конце концов, разве его мать только что не поступила с ним точно так же? Принесла ли она ему хотя бы что-то помимо вины, тоски и одиночества? Наверное, в его жизни были и счастливые моменты, но Юн не помнит.***
Юн думает о том, что если бы он получил тысячу или две, то мог бы смириться. Это бы означало, что, уснула бы его мать вновь или нет, он сделал всё, что было в его силах, и ему бы не пришлось никого винить. Ему бы не пришлось ни на кого злиться и сомневаться, что он — хороший сын. Но Юн знает, какую сумму получит — он давно уже всё просчитал, как высчитывал до этого и то, хватит ли им на завтрашний ужин или сколько они получат, если продадут отцовские часы. Когда Юн берёт сигарету в рот, горечь расползается по горлу, и он понимает — вот то, что он чувствует. В его душе давно бурлили раздражение, злость, гнев, но всё это сливалось в одно нечто липкое, вязкое, тянущее, отдающее болью где-то в груди. Ему хочется закашляться, но он сглатывает и знает, что привыкнет, как привык ко всему. Юн смотрит, как выпущенный в воздух дым закручивается в спирали и медленно рассеивается подобно неродившейся мечте, которой никогда не суждено было сбыться. Он затягивается и гадает, какие сны его мать видит на этот раз.
