Шрам, хранящий историю любви

***

"Мечтай так, как будто будешь жить вечно.

Живи так, как будто завтра умрёшь."

Виктор Цой

***

Как и прежде она ждала приход ночи, чтобы вновь окунуться в запретные объятия, чтобы вновь почувствовать полюбившийся кофейный запах, сходящий с оливковой кожи, чтобы вновь произвольно утонуть в янтарном океане глаз, чтобы вновь женские губы разошлись в влюблённой улыбке при виде чарующей щербинки в верхнем ряду зубов во время смущения. Столько времени пролетело с их первой встречи, с их первого неловкого разговора, с их первого признания в любви, с их первого поцелуя. Девушка не думала, что жизнь способна одарить её такой милостью. После всего того, что она пережила, жизнь могла сравниться со смертью. Хотя даже смерть будет намного снисходительнее. Она без сомнений лишит тебя всех страданий за один миг. Пока жизнь лишь будет сильнее сдавливать колец пут на твоей шее, проверяя выдержишь ли ты новую порцию испытаний или собственноручно задушишь себя петлёй вокруг шеи. Раньше она была воплощением другой личности. Другой себя. Каштановые волосы обретали живучесть лишь при малейшем контакте с солнечным светом, сверкая утерянным пиратским золотом, черничные очи пламенились холодным огнём, скрытым под тонкими линзами очков с перевязанным мостом, бледно-малиновые уста кривились в глупой ухмылке, испачканные в не до конца смытой помаде. Она никогда не забудет этого. Никогда не забудет её окружение. Младший брат, всегда предпринимающий попытки каким-то образом взбесить старшую сестру, тем самым выставляя себя в центр внимания. Мать, напевающая под нос заевшую в сознании мелодию и готовящая аппетитный кулинарный шедевр. Отец, приходящий уставший с работы и обнимающий сзади жену, любезно интересовался, как он может всё больше и больше влюбляться в столь очаровательную женщину. Навсегда сохранит в памяти тот уютный уголок, где можно укрыться со саднящей душой и исцелить нанесённые раны. Можно укрыться от суровой яви, привыкшей забирать самое дорогое. Их знакомство было случайностью. Однако, как обожал говорить её отец: — Милая, в нашей жизни случайность не может быть никак случайностью. Каждая случайность может обернуться тем, чем или кем ты будешь считать своим будущим. Как и следовало ожидать, он оказался прав. Он всегда был прав, хоть и понимать этого приходило со временем. Жаль, что его мудрость останется жить только в её сердце. Жаль, что она больше никогда не станет причиной его мудрости. Их знакомство было случайностью. Но эта случайность зашла слишком далеко. Слишком далеко, чтобы просто отпустить, чтобы просто не вспомнить о существовании. Он был чересчур прекрасен для неё. Он был той самой принцессой, влюбившейся в страшное чудище. В страшное чудовище под её именем. В страшное чудовище, которого не ждёт чудотворное исцеление от силы любви, который лишь ждёт, когда упадёт последний лепесток цветка, ограничивающий его от трагичного исхода. Как незаметно они поменялись ролями. Девушка не хотела ни в коем случае ранить его чувства. Не хотела видеть боль в родных глазах. Но что она могла сделать против воли судьбы? Она понимала, что её дни были сочтены. Но её страсть к сказкам никак не остыла с детской поры. Раньше бабушка читала ей на ночь сборники фантанстических историй не менее волшебных авторов, где всегда побеждало добро и всё заканчивалось счастливым концом. Она мечтала побывать героиней сказки. И неосознанно ей стала. Прошла через тернии судьбы к звёздам, ощутила на себе настоящую любовь и полюбила в ответ. Только куда подевался её счастливый конец? Видимо, его приберегли для другой. И она была абсолютно не против. Её страсть к сказкам никак не остыла. Особенно предпочитала слушать, как это умело делать Донателло. Его тихий и мягкий голос, словно шёлк, обволакивал атмосферу, создавая интерпретацию, точно они одни во всём мире. Он сочинял ту самую сказку о жизни, которая в преддверье недалёкого будущего ожидает её. Новые приключения, новые друзья, новые эмоции. И как же хотелось верить в её правдивость. Как же хотелось подвергнутся безмятежности, как в старые времена. — Помнишь, Эш, как мы танцевали под дождём? — сильная рука притянула её ближе к себе, чувствуя рёбра сквозь больничную сорочку. Пальцы незамысловатым движением очертили изгиб талии. — Ты издеваешься? — со слабой улыбкой на губах она искоса глянула на него. — Как можно забыть такое романтичное свидание? — Да-да, после которого ты свалилась на две недели, — он закатил глаза, но не удержался от пронизанного восхищением взгляда в её сторону, после того, как она хрипловато рассмеялась и пихнула его в бок локтем. — Главное — было весело. Остальное неважно, — она провела рукой по верхним пластинам его пластрона, чувствуя бешеное сердцебиение под ним. — Волнуешься? — Нет, ты что, — он отвёл взгляд в сторону, закусывая губу, чтобы придумать какое-то оправдание. — Можешь не врать, я всё равно знаю правду, — нараспев протянула, постукивая пальцами по природной защите. С его уст слетел нервный смешок. Перед сознанием встали отрезки из памяти. Старинный магнитофон, откуда лились разного рода песни, пустые коробки с пиццей, сохранившей лишь запах как напоминание о существовании еды, расстеленный плед со звёздами на крыше, слегка пестреющий складками, тёмное полотно природы, усыпанное алмазами-звёздами. Неловкие шутки от ведущего, заливистый женский смех на неумелые попытки танцевать, тихие напевания под нос, помогающие настроиться под ритм. Верните ту ночь. Верните ту беззаботность. Верните ту уверенность. Ту уверенность в словах, что всё ещё впереди. Столько всего ещё впереди. — Ди? — её голова покоилась на его плече, её глаза блуждали по поразительной дали Нью Йорка. — М? — встрепенулся Донателло, видя как та ему что-то протягивала. — Амис, что это? — У моей мамы через три дня день рождения, — девушка поморщилась, притупив приступ боли изнутри, и на коробку легла трёхпалая ладонь. — Можешь оставить подарок на подоконнике в мамину спальню? Там всегда приоткрыта створка, и окно выходит на пожарную лестницу. — Зачем мне это делать? — не стал брать, отставив вещь в её раскрытой ладони. — Твоя мать придёт к тебе и ты сама вручишь. — Пожалуйста, Ди, — в женском голосе ощущалась мольба, перед которой он не смог устоять. — Ладно, — выдохнув, согласился и, наконец, подхватил подарок. Ненароком его глаза наткнулись на очки с перевязанным бинтом мостом. — Может, я хотя бы починю твои очки? — Нет, нет и ещё раз нет, мой любимый учёный, — она подняла палец кверху, открывая рот, дабы продолжить, но ей сделали одолжение. — Любой шрам несёт за собой историю, — нехотя произнёс и Амис качнула подтверждающе головой. — Мои очки сломались напополам, когда я училась кататься на роликах. — К твоему сведению, ты так и не научилась этому. — Зато какой опыт! — Разбитый нос, разбитые коленки… Мне перечислять дальше? — Нет нужды. Это всё зажило и прошло. Но воспоминания не прошли. — Они того стоили? — Поверь, ещё чего стоили! У меня даже фото сохранились! — Ты всегда была такой безбашенной? — А за что ты меня полюбил? Не сомневаюсь, что за это. — Твои идеи даже похуже, чем у Майки. — Благодарю за комплимент. — Это не было комплиментом. — Да кого это интересует? Если я решила, что это комплимент, значит будет так! — Я не спорю, моя госпожа. — Гадёныш, знаешь как моё сердце заставить быстро биться! Последовал мягкий поцелуй в щёку и другое сердце растаяло от проявления любви. Вот бы этот момент длился вечность. Вот бы солнце не смело подниматься, знаменуя начало нового дня. Вот бы эта ночь не имела конца. Вот бы черничные глаза блеснули жизнью вновь, не скрывая под покровом радужки усталость от неё.

***

Донателло выполнил просьбу Амис, найдя жилое здания в ночной мгле среди других и бесшумно спускаясь по пожарной лестнице, пока не заметил приоткрытое окно. Лёгкая улыбка застала его губы. Тулился на белой поверхности подоконника кактус в горшке, приходящийся единственным, кто умудрился выжить в условиях семьи Робин, рядом валялась тетрадка с записями, принадлежавшая её матери. Она всегда её искала, забывая из раза в раз, что оставляла на одном и том же месте. Всё как обычно. Ничего не поменялось. В спальне горел тусклый свет от настольной лампы, обеспечивающей комнате хотя бы полумрак. Левая створка полностью завешена бирюзовой шторой. Он подобрался ближе, пальцами осторожно хватая правую и делая щёлку пошире. Положил подарок на часть подоконника, выходящую вглубь квартиры, и довершить неординарный ритуал вручения нужно было привлечением внимания. Донателло постучал костяшками об стекло. Получилось тихо, но миссис Робин падка даже на малейшие шорохи. Он спрятался в тени, не желая быть случайно замеченным. Стоило матери Амис подойти к неожиданному подарку и непонимающе выгнуть бровь на такой феномен, как в гостиной зазвонил телефон. Она убежала в том направлении, давая возможность ему поменять позицию укрытия. Гораздно комфортнее находиться на лестнице, ведущей на этаж выше. Темнота не давала выцепить его силуэт, да и отсюда открывалось прекрасное зрелище. Женщина вернулась в помещение, держа техническое устройство у уха. — Этого просто не может быть! Не врите мне, прошу вас! — голос надрывной и осипший. Здесь точно что-то не так. — Амис не могла умереть! Просто не могла! Внутри всё чертыхнулось. Сердце пропустило удар. Зрачки за мгновение сузились. Воздух не поступал в лёгкие. В ушах нарастал звон. Амис? Умереть? Две несочетаемые вещи. Миссис Робин сбросила трубку, чувствуя, как по щекам текло обилие слёз. Сначала её муж, потом её дочь. За что так с ней? Почему она заслужила эту муку? На ватных ногах она добралась до подоконника, откуда доносился загадочный звук. Без раздумий взяла коробку, сорвала аккуратную обёрточную бумагу и открыла её. Внутри покоилась записка. Не постеснялась зачитать вслух: — Дорогая мама, с днём рождения тебя! Прости за то, что не смогла дожить до твоего важного дня. Но я люблю тебя всем сердцем. И папа тоже! Я передам ему от тебя привет. С наилучшими пожеланиями, твоя Амис. На дне различился ворох фотографий. Их семейных фотографий. Амис на детской площадке, держащая в маленьких ладошках навозного жука, Амис, обнимающая настырного брата и целующая его в грязную от мороженого щёку, Амис, сидящая на плечах у отца и ведущая его вперёд, будто наездник верную лошадь. Амис, собравшая всех перед камерой и сделавшая глупую рожицу. Женщина попросту не смогла сдержать рвущиеся наружу рыдания. Ей резко стало плевать, кто доставил подарок, каким загадочным образом он оказался здесь. Все её мысли были заняты лишь её ныне погибшей дочерью, и она упала на колени. Холодный паркет жёг кожу, пачкался в горькой воде и впитывал душевную боль. Впитывал слёзы. Впитывал те самые слова, исходящие от рвущегося на части сердца. Впитывал те самые слова, не способные слететь с уст. На дне она заприметила починенную вещь и взяла её в дрожащие ладони. Очки с поломанным мостом. Непроизвольно слова вырвались изнутри. — Каждый шрам хранит за собой историю. Она вымученно улыбнулась, вспомнив то, что Амис обожала так говорить. Ещё с раннего детства. Поэтому отказывалась обрабатывать раны, потому что только лишь взглянув на них, девочка могла рассказать то воспоминание, которое с ним связано. Поэтому девушка училась не покладая рук научится кататься на роликах, не забывая каждый раз разбивать незажившие до конца коленки. Было больно. Но не только снаружи. Были воспоминания. Но только не с отцом. Донателло сбежал оттуда. Он не мог выносить переполненную страданиями атмосферу. Его окутала боль. Почему не поделилась опасениями? Почему не предупредила? По щеке скатилась скупая слеза. И не одна. — Каждый шрам хранит за собой историю. Сейчас ему достался шрам. Неизгладимый шрам. Шрам, пестреющий на медленно бьющемся сердце. Шрам, хранящий историю. Историю их любви.