Последний день Помпеи

Медленный взгляд блуждает с одной части картины до другой, пытаясь в тысячный раз разглядеть под слоем краски некую тайну, скрытую от зрителей, ничего в искусстве не мыслящих. Саша хмурит брови, изучая каждый мазок Айвазовского, который вблизи ничем значимым не является, но стоит отойти подальше - все становится куда трепетней. Романтичное свидание Романова с музеем нарушает громкий зевок где-то рядом. Саша цокает и недовольно поворачивает голову, глядя на источник звуков усталости. - Мог бы вести себя более уважительно по отношению к экспонатам. Миша вздыхает, безразлично вперив глаза в «Девятый вал». Его сердце не трогает ни сюжет, ни композиция, ни исполнение. В голове только одно желание: поскорее уйти из музея, завалившись в кровать в крепких объятиях. В объятиях того, кто компанию разрисованных холстов предпочитает больше, чем общество столицы. Московский поджимает губы, пытаясь вспомнить, сколько залов осталось на пути. Точная цифра в разуме не вырисовывается - наверное, минимум два. Боже, еще час созерцать спину Петербурга, впитывающего в себя сочетание красок перед собой - еще час Москве смотреть клипы во вконтакте. А ведь это время можно потратить на что-то более приятное. Например, можно было восполнить упущенное вчерашним вечером, когда у Москвы после перелета едва хватило сил на поцелуй в прихожей. Можно было бы взять Сашу на диване в гостиной, на одной из кроватей, на столе рабочем или кухонном. Можно было бы даже пройти до ванной и заглушать стоны шумом воды - сколько вариантов! Вязкие мысли накрывают сознание Москвы, и он не сразу замечает, что Петербург отошел уже к другой картине. Саша застывает перед самым известным полотном Брюллова, широко раскрыв глаза. У Миши этот взгляд Питера вызывает в душе странную негу: хочется в такие моменты ненароком запечатлеть Романова на камеру, акцент делая на необычайном сиянии глаз. Москва невольно подходит ближе, любуясь произведением искусства - но при том не картиной. - Помню день, когда ее привезли из Франции, - Саша улыбается, непроизвольно наклоняя голову - получше рассмотреть детали. - Это было в том же году, когда ты гостил в столице около месяца. Самый чудесный год. Миша удивленно поднимает бровь, теперь обращая внимание на полотно. Как же в голове Романова связались эти страдальческие лица с их совместным времяпрепровождением? Московский таких подробностей не помнит. Может только в дебрях памяти откопать подробности, что во время этого месяца в Санкт-Петербурге его покоями стали покои Саши - слуги быстро привыкли находить Михаила не в ему назначенной спальне. Эту романтическую ноту Миша подхватывает и решает перевести в нужное русло. Он наклоняется ближе и в ухо Питера шепчет: - Раз у нас сейчас не месяц, а всего два дня, можем наверстать все часы разлуки. Саша смотрит на Москву выразительно, словно не зная: обидеться или повестись на провокацию. Но пустая обида ничего стоящего не даст, поэтому Саша лишь вновь улыбается, мысленно вскидывая руки в побежденном жесте. - Я хотел сходить в Михайловский именно с тобой. Миша цокает, явно с сомнением оценивая эту идею. Он - человек дела и реализма, а не мечтаний и созерцания чужих идей. Но Саша уверен, что сможет когда-нибудь Москву заставить видеть мир по-своему, сколько ему не намекай об обратном. Неожиданная шальная мысль возникает в голове Москвы и он мягко говорит: - Обещаю, что в следующие выходные мы придем сюда снова. Саша смотрит явно недоверчиво, пытаясь распознать подвох в подозрительно легком обещании. - Не обманываю, Саш. И Питер неуверенно кивает, отходя от громадного черно-красного полотна, позволяя Московскому увести себя на выход. Если все это лишь уловка, и Миша заставит его в конечном итоге идти на очередное творение отечественного кинематографа, Саша потеряет веру во все лучшее и перестанет готовить блинчики по первой просьбе Москвы. *** Странные предчувствия накатывают холодной волной, когда Саше завязывают глаза темной лентой, стоит ему сесть в автомобиль. На переднем пассажирском в арендованной машине чуть зябко, и как только Питер невольно пытается согреть себя за плечи, его укрывает чужой пиджак. Эти два непривычных элемента - на веках и теле только усиливают тревогу Саши. Темнота вечернего города обволакивает, и Романову не совсем ясно, куда они на ночь собрались. Миша решил устроить «сюрприз», как он сам говорил, поэтому все надежды Питера обращены на то, что это не лав-отель или нечто в этом роде. Петербург не знает - улыбаться ему от приятного предвкушения или настраиваться заранее на плохое. Но Московский невесомо гладит по колене Саши, отметая любую тревогу. Стоит отметить, едут они недолго - в пробках, кажется, не стоят (Саша ориентируется по своим ощущениям). И как только ход транспортного средства замедляется, Миша выходит и открывает дверь перед Питером, аккуратно помогая выйти с повязкой на глазах. Ассоциация с этим действием не самая радужная, но и живут они сейчас в настоящем, а не в начале прошлого века. Сашу ведут под руку куда-то прямо, открывают дверь и умело за собой направляют. Сердце бьется со спокойствием и доверием - по звуку место на притон блядей не похоже. Скрип лестницы под ногами, новые двери. Ладонь Москвы Питер сжимает сильнее, и получает в ответ аналогичное действие - пока ее не отпускают, чтобы осторожно убрать мешающую ткань с лица. И как только это происходит, брови Саши ползут от удивления вверх. Перед ним - один из залов Михайловского дворца со всеми картинами на своих местах. Все лампы работают, открывая взор на бессмертные шедевры искусства - и Саша глазам поверить не может, понимая, что здесь никого нет кроме их двоих. - Миша? Это даже не звучит как вопрос. Саша глядит на Москву одновременно с недоумением и восхищением, не понимая, почему музей работает в такой час. Московский, явно такой реакции и ожидавший, довольно улыбается. - Обещал же тебе на этой неделе сюда еще раз придти - только по моим правилам. Саша хмурится и подходит к ближайшей картине вплотную - убедиться, что это настоящий Саврасов, а не распечатанные копии для иллюзии видимости музея. - Моя фамилия и фамилии ближайших чиновников открывают много возможностей, - Миша усмехается, уставившись на грачей среди берез. - Я бы даже сказал - все. Например, можно без проблем снять любой музей в свое распоряжение. Саше дергает уголком губ, поражаясь этой невиданной наглости. Наглости, которая, вообще-то, была совершена для него одного. Это не Диво-остров на день арендовать покататься, это - прямо в душу. - И еще можно добавить здесь кое-что свое, если надо. - Московский переходит на вкрадчивый тон, утягивая Романова за собой. Залы быстро меняются, и Саша вновь в полнейшем изумлении застывает посреди помещения в ало-золотых цветах. Прямо перед Брюлловым, напротив известной картины, стоит большая деревянная кровать. Стоит так, будто так изначально и было задумано: чтобы каждый желающий часок-другой мог полежать перед ней, насладиться искусством. Рядом с кроватью маленький сервировочный столик, на котором стоят бутылка вина и пластиковые контейнеры - очевидно, с едой. Саша переводит взгляд с кровати на Москву, не понимая, как вообще тот успел все это организовать. Но Миша делает безукоризненный вид, что все это ему было воплотить легче, чем подправить пару циферок в недостоверных отчетах. Он идет с Сашей прямо до импровизированной опочивальни, улыбаясь с тенью гордости. - Ну, Ваша Светлость, не желаете провести незабываемую ночь в музее? Питер шумно выдыхает и приникает к Москве с объятиями. Глупо-нежно улыбается ему прямо в плечо, не осознавая до конца, что вечно занятой и уставший Москва сделал это все ради нескольких часов счастья для Саши. - Это самое чудесное свидание, которое только могло быть. Московский кивает и аккуратно Романова высвобождает из теплой хватки рук. - Все для вас. Московский резко наклоняется к столику, взяв в руки бутылку с алкоголем и стеклянные бокалы рядом. - Хотите выпить сразу, или насладитесь искусством с трезвым рассудком? Саша хмыкает, но все же делает выбор в пользу второго. Это официальное обращение из 19 века очень гармонирует с окружающей обстановкой - почти родной, на самом деле. Позолота здесь украшает все - даже обрамляет голубые глаза Москвы. Саша встает, чтобы подойти к «Помпеям» ближе. - Как-то раз на одном культурном вечере я упомянул, что мне нравится эта картина, - негромкий голос Саши эхом отдается от стен. - Мне намекнули, что у меня нет вкуса. Больше я на такие мероприятия не хожу. Расправившись с вином, Миша встает рядом с Питером, все же ненавязчиво предлагая наполненный бокал. - Никто из простых людей не в курсе, что я был свидетелем рождения этой картины, и для меня она имеет свою ценность. Зачем стыдиться, если любишь что-то? Миша кивает, соглашаясь. Он, честно говоря, не особо понимает, за что пытались унизить Сашу, и зачем он вступает в дискуссии с ограничением людьми. Для Москвы весь мир понятен и прост - усложнять его чужими мнениями Мише не надо. Но он готов искренне слушать мнение лишь одного человека - стоящего рядом с ним. Саша ступает по залу уверенно - словно владелец дворца со всем имуществом. За эти минуты ностальгии никто Романова винить не станет - погружение в привычную эпоху всегда на Питер действует по-особенному. Саша идет от полотна к полотну, замирает перед ними, выискивая что-то неизведанное. Он медленно бродит по остальным залам - и проходит, наверное, часа два, когда он возвращается вновь к Москве, в одиночку выпившему еще полтора бокала. Огонек в зрачках Саши горит ярко и уверенно - он разваливается на кровати рядом с Москвой, прижимаясь к его груди. Мозг перенасыщен сюжетами картин, но лучшее лекарство от усталости для Питера - родная столица рядом с ним. - Ну как впечатления? Саша вздыхает, изображая утомление. - Прекрасно. Но на всю ночь меня не хватит. Миша выгибает бровь. - А на что-нибудь другое тебя хватит? На этот непрозрачный намек Саша цокает, закатывая глаза. - Обязательно надо было все опошлить? Но Московский стыда не чувствует - только движет рукой Саше по ноге, гладя через тонкую ткань брюк. - Да ладно, разве не хочешь сделать этот вечер еще более запоминающимся? Внятного ответа Миша не получает - потому что моментально приникает к губам Саши, прижимая теснее к себе. Звук поцелуя идеально вписывается в окружение - ни одно полотно не против проявления любви в этом зале. Язык уверенно движется внутри, сочетаясь с таким же уверенным движением рук, переместившихся на талию Саше. От этих действий Питер издает короткий полустон, ощущая после этого, как губы Московского спускаются до шеи. - Миша, не здесь же! Миша поднимает недоуменный взгляд, в котором уже нет ничего уважительного по отношению к музейным экспонатам. - Почему? Здесь нет ни одной камеры, я тебя уверяю. Даже в зрачках людей с картин. Саша чуть хмурится, размышляя, как на это возразить, но любые домыслы улетучиваются из головы, стоит Москве провести ладонью по паху. Питер тяжело выдыхает, смотря как расстегивают его ремень. Миша действует аккуратно, без напора - но при этом так, что возражения не требуются. Рука Москвы приподнимает белье и осторожно касается члена. Питер невольно дергает головой от переизбытка чувств. Глаза падают на несчастные лица людей с картины, ожидающих собственной погибели - и все это так неуместно по сравнению со страстью, развернувшейся перед ними. Но поделать уже ничего нельзя - Саша не может заставить себя сказать «хватит», когда по стволу начинают медленно водить рукой. Миша внимательно следит за реакцией, которую сам и вызывает, явно наслаждаясь происходящим, хоть ответных ласк не получает. Движения руки становятся увереннее - и Саша стонет полноценно, слыша в ответ эхо собственного вожделения. Питер прикусывает губу, стараясь унять свой голос, но как только понимает, что сейчас достигнет пика - сдается и падает в омут исступления. Он кончает со сладостным ощущением в теле - и без единой мысли в голове. Все на мгновение меркнет, и тут же проясняется - как только Миша пододвигается ближе и вновь целует, так приятно и мягко. - Теперь я не смогу больше находиться здесь, не вспоминая, чем мы тут занимались. Миша фыркает и носом утыкается Саше в щеку. - Значит, сюда больше не приходим. В следующий раз снимаю на ночь эрмитаж. И Саша смотрит на него с мнимым осуждением, но тут же весело улыбается, прогоняя любые ненужные размышления. Тепло Мишиного тела согревает лучше любого величайшего искусства, лучше любого мягкого одеяла. И Саша отдается этому моменту, намереваясь сохранить этот день в памяти навечно.