Здесь живут драконы

      — Как дела, Хенджини?       Хенджин чувствовал угрозу, обвивающую сердце колючим плющом. Чувствовал, как плющ взращивает цветы тревоги: липкие, склизкие. Чувствовал беспокойство и неожиданную беспомощность под ногами, среди разбросанных значков.       — Привет, Феликс, — добродушно ответил он и аккуратно сложил письмо, не решаясь повернуться к нему полностью. — Все хорошо.       Дрожь пробила пальцы. Не потому, что он боялся Феликса, а потому, что боялся за письмо. На языке мельтешили слова: «Лишь бы не порвать, не испортить, не помять». Лишь бы не разбить сердце Минхо.       — Че это у тебя там?       Промозглая паника прокралась под одежду, захватив тело в тиски. Хенджина забили в угол: брызгали на него слюнями и скалили клыки. И он не успел среагировать. Не успел спрятать письмо в карман. Феликс схватил его за локоть и дернул к себе. Феликс выхватил драгоценный лист бумаги с корявым почерком. В то же мгновение Хенджин потянулся следом, но Феликс отскочил, не дав вернуть сокровище. И разбросанные значки сыграли против хранителя. Хенджин поскользнулся на них, оступился и упал. Упал в кучу тревоги и пестрых жестяных крышек. Упал на колени, отбив их, и приземлился на руки. И рюкзак навалился на спину небывалой тяжестью.       — Так-так-так, — Феликс раскрыл письмо, будто впился пальцами в сердце.       — Ты мог бы просто попросить… — тихо выдал Хенджин, оглушенный смехом.       Смехом детей, сверстников, одноклассников. Казалось, круг из людей смыкался и дышать становилось нечем. Казалось, легкие вот-вот возгорятся в агонии от недостатка кислорода. Казалось, все были против него. Отчего хотелось свернуться в клубок и спрятать голову, но Хенджин не мог отвести взгляд от письма в разбитых пальцах Феликса.       — Чего? Попросить? — ядовито процедил Феликс, пробегаясь глазами по строчкам. Он скривил губы, скривился и душой. И когда-то худощавый силуэт превратился в искореженный, нависающий и давящий.       — Мне не жалко…       — Ты, блять, шутишь? — прошипел Феликс.       — Нет, я…       И Феликс не дал договорить. Демонстративно, перед носом, разорвал письмо в клочья. Будто разодрал пальцами сердце, оголив внутренние полости. Хенджин задохнулся, не в силах подняться на ноги. Не в силах противостоять. Кусочки бумаги, словно поседевшие листья, опали к его коленям. Словно падающие звезды, промелькнули в бесконечно черных распахнутых глазах.       — Я тебя терпеть не могу, — выплюнул Феликс в лицо, — ебаный чудила. Мерзкая шваль. Как мне еще тебя назвать, чтобы не пиздануть по этому глупому ебальнику?       Хенджин неотрывно смотрел на него и видел сплошную ненависть. Необъятную злость, которая затуманила карие глаза и рассыпалась ржавыми опилками по щекам. Хенджин смотрел и думал: «За что?». Хенджин смотрел, и озлобленное веснушчатое лицо вызывало только жалость. Ему хотелось приклеить пластырь на всего Феликса, залатать его раненую душу.       — Вот что, иди на хуй своего драного ко…        «…та», — Хенджин мысленно договорил за него слог, затерявшийся в высоком возгласе.       Минхо налетел на Феликса: неожиданно и бесцеремонно, не дав ему высказаться до конца. Минхо наплевал на принципы их компании. Он разберется с Феликсом прямо сейчас, а не когда-нибудь потом на ринге.       — Хо! — воскликнул Хенджин, надеясь лишь на то, что Минхо одумается.       Но Минхо не собирался отступать. Он завалил худощавого Феликса на пол. Он ударил кулаком по лицу, не обращая внимания на суматошные возгласы зевак. И красочные значки, сорванные с розового рюкзака, стали свидетелями бушующего пламени внутри Минхо.       Хенджин не знал, как это закончить. Словно из тумана он наблюдал за ударами, наносимыми Минхо по искаженному в страшной гримасе лицу Феликса. Он наблюдал, как Феликс взял верх, как повалил Минхо, подмяв под себя. Как хлынула кровь из прямого носа Минхо. Как красные капли разбрызгались по полу и по значкам. Как Минхо ударил следом, не побоявшись ни боли, ни неустойчивого положения. Из-за шума в ушах Хенджин не слышал, какими репликами они обменивались. Не слышал, что Минхо пообещал выдернуть поганый язык Феликсу. Не слышал мата и возгласов Феликса.       Хенджин обмяк в своей трагедии. В своем ступоре. И только пальцы зашевелились, собирая клочки драгоценного письма. Как же он хотел, чтобы все закончилось. Чтобы все жили дружно и никто никого не бил. Как же он хотел склеить письмо обратно и прочесть целиком. Как же он хотел под одеяло и в объятия. Как же он хотел вернуться в ту ночь, когда Минхо спал в его постели и проверял на ощупь кардиган. Как же он хотел под звезды к драконам.       — Прекратите это безобразие! — послышался голос учителя Мина.       Драка не прекратилась ни по его воле, ни по воле Хенджина. Учителю пришлось оттащить Минхо, удержать его пыл. Но он не учел, что Феликс был хуже.       — Я тебя на забор натяну! — ломко прорычал Феликс, взъерошенный, побитый.       Он вскочил с пола, намереваясь вновь сцепиться с Минхо. И Минхо напрягся, удерживаемый учителем, в готовности ответить на удар. Но Сынмин выскочил между ними, толкнув Феликса в грудь.       — Остынь! Я всего лишь отлить отошел, а ты уже в приключение ввязался.       Феликс отшатнулся, кривя лицо в злости. Его губы дрогнули, но слова так и не вырвались. Он взглянул на дрожащего Хенджина, собирающего рваное письмо. А затем послал Минхо молчаливую угрозу. Сынмин вновь толкнул его, поторапливая.       — Пошли-пошли.       Феликс отвернулся, спрятав красноречивые ссадины на лице. Он зашагал по солнечному коридору, и ученики отступили, пропуская его. Свет из окон провожал его, словно проигравшего — с арены.       — К директору зайди, Феликс! — прикрикнул вслед учитель Мин. — Ты тоже, Минхо. После медпункта.       И Минхо раздраженно дернулся, вырвавшись из его хватки.       — Долбанный… — проворчал он, опустившись рядом с Хенджином, — козел.       — Не на что тут глазеть, — учитель Мин взялся за глазеющих учеников, освобождая коридор. — Иначе всей гурьбой останетесь после уроков в наказание.       Казалось, Хенджин был на грани истерики. Он не участвовал в драках. Он не видел ссор и ругани, пока рос. Для него была чужда жестокость. Все проявления нездорового отношения отвергались им. Он не хотел ни видеть, ни признавать ту часть жизни, когда она наносила незаживающие раны. И сейчас такая рана была на его сердце в виде разорванного письма. Он пытался сложить кусочки бумаги так, чтобы пазл собрался. Но дрожащие пальцы не слушались, письмо не складывалось, пухлые губы плотно сжимались. Он готов был расплакаться, но отчего-то слез совершенно не находилось. Только мучила невероятная тяжесть на сердце, утягивая пульс к животу.       Минхо сгреб значки в одну кучу, отправляя угрозы тем, кто продолжал хихикать, пока шел по коридору. Кровь размазалась по его губам и подбородку, бесследно капая на черную футболку. Он притянул кинутый в спешке рюкзак и сложил в него все драгоценности Хенджина. Помимо кастета и сигарет теперь черный рюкзак хранил значки.       — Хо, — отозвался Хенджин, жалуясь на неспособность собрать письмо и одновременно извиняясь за это.       — Я склею его, — он собрал обрывки письма в кучку и сложил в карман рюкзака так, чтобы не помять. — Все будет хорошо, — пообещал он, уверенный в этих словах.       Хенджин поднял взгляд на его лицо, и сердце больно екнуло от подтеков крови и расцветшего синяка на острой скуле. Он потянулся пальцами к красивому, любимому лицу:       — Хо…       — Ерунда, — Минхо попытался вытереть кровь тыльной стороной ладони, но только размазал ее по лицу. — Пошли, смою кровь, — он взял Хенджина за руки и поднялся с пола, потянув за собой.       Хенджин цеплялся за него, боясь утонуть в разрушающих эмоциях. Он боялся дотронуться до дна. До дна, где Минхо уже побывал. И Минхо не хотел, чтобы Хенджин знал, каково выживать с тем грузом, что не дает всплыть. Минхо не позволит ему тонуть, а другим топить.       Хенджин только сильнее забеспокоился, когда Минхо завел в уборную. Это был не медпункт с медсестрой, а всего лишь школьный туалет. С маркерными надписями, разносившими сплетни, с холодным кафелем, с тремя кабинками и потрескавшейся раковиной. В голову стали приходить мысли, что может у Минхо были какие-то травмы. И Хенджин осознал, вспомнил, что совсем недавно Минхо снял гипс. Совсем недавно его перелом зажил. И груз на плечах только сильнее потянул вниз:       — Мне нужно было за тебя заступиться.       Даже, когда Минхо стянул с онемевшего тела рюкзак, плечи Хенджина не почувствовали свободу. Они продолжили тянуть вниз, и Хенджин захотел спрятаться, скрыться от этого мира, больше не видеть никого и никогда.       — Вот же скотина, — проворчал Минхо, положив розовый рюкзак на подоконник.       — Я разбил тебе сердце, Хо, — промямлил Хенджин, натянув капюшон толстовки. Пряди челки прикрыли стыдливые глаза. — Ты вправе меня так называть.       — Любишь же ты драматизировать, — ответил Минхо, выложив значки на тот же подоконник. — И романтизировать тоже.       Хенджин выглядел загнанным, запуганным, и, казалось, он вот-вот забьется в угол и разревется. Так ему и хотелось сделать, но он не мог сдвинуться с места, не мог сдвинуть ватное тело.       — Я имел в виду Феликса. Тот еще мудень, — объяснил Минхо, со звоном вытряхнув кастет на кафель. Следом из его рюкзака выпали тетрадь, пачка сигарет и ручка.       Хенджин проследил за вещами, не понимая, что делает Минхо. Он поднял взгляд к раскрасневшимся костяшкам. Минхо раскрыл розовую сумку, которая раньше пестрила значками, а теперь пестрили только зияющие пустоты. Феликс отрывал значки вместе с нитями материала. И теперь, словно гнойники, дырки заполонили рюкзак.       — Только посмотри, что натворил, — Минхо принялся перекладывать учебники и тетради к себе в сумку, что только удивило Хенджина.       — Что ты делаешь?       — А что, не видно? Отдаю тебе свой рюкзак. Твой испортил конченный долбаеб.       — Не надо, Хо, — Хенджин упрямо надул губы, словно ребенок, сдерживающий слезы. — Я просто зашью и все.       — Ты в курсе, что только ты называешь меня так? — но Минхо проигнорировал, перекладывая вещи. — И только ты готовишь мне на обед сэндвичи, хотя я просил тебя это не делать. Так почему я должен сейчас послушать?       Минхо шмыгнул окровавленным носом и приподнял брови, с вызовом смотря на Хенджина. Требовал ответа, хотя вопрос был риторический. И Хенджин сдался. Сдался без особого сопротивления, поскольку спорить просто не мог. Это был Минхо, и Минхо знал, как будет лучше. Он подошел к пострадавшему рюкзаку и принялся помогать с переездом вещей. Минхо дотронулся до его головы и стянул капюшон, а затем смахнул пряди челки в стороны, открыв лицо. Хенджин виновато глянул на его кровь, сжав губы. Но Минхо усмехнулся:       — Тебе нужно было заступиться за себя, а не за меня. Какого черта ты позволяешь им так себя вести?       — Не знаю, — он вновь опустил взгляд, больше не решаясь смотреть на Минхо.       — Все ты знаешь, — Минхо уложил свой рюкзак на подоконник, оставив это дело за Хенджином.       Хенджин вздохнул, взяв один из драгоценных значков. Он с сожалением понимал, к чему клонит Минхо:       — Просто… я знаю, что они направляют злость не на меня, а на себя.       — Причиняя боль тебе, — укоризненно заметил Минхо, включив кран.       Шум потока воды заполнил туалет, эхом отскакивая от плитки. И Хенджин стал наблюдать за ним через отражение в мутном зеркале. Он смотрел, как Минхо умывается, как его лицо очищается от крови. Он заметил вновь разбитую губу. И понял, что синяк на скуле не смоется.       — Тебе нужно беречь руку, Хо, — Хенджин отвел взгляд, бережно прицепив значок к его рюкзаку.       — А тебе — себя, — Минхо выпрямился, зачесав волосы мокрыми ладонями. Капли стекли с висков к щекам. — Иначе эти мрази высосут из тебя всю душу.       — Не ругайся.       — По-другому их назвать не могу.       Минхо встретился с ним взглядом. Отражение смотрело на Хенджина, и он не мог понять, какие эмоции оно выражало. То ли Минхо злился, то ли излучал поддержку, то ли жалел, то ли презирал. И Хенджин только больше хотел исчезнуть с каждой секундой. Или вцепиться в Минхо покрепче лишь бы не потерять, ухватиться за последние мгновения, когда жизнь еще позволяла быть рядом.       Казалось, Минхо уловил это. Понял без слов, по одним лишь наполненными болью глазам. Он вытер лицо, промокнул воду, задрав край футболки. А затем подошел к Хенджину и загреб в объятия. Без вопроса, без разрешения, без намеков и лишних разговоров. Хенджин обмяк в его руках. Он хотел всего лишь это, всего лишь тепло и любовь. Он хотел слышать, как Минхо дышит на ухо, пока голова покоится на его плече. Он хотел чувствовать лбом пульс на шее Минхо. Хотел цепляться пальцами за его футболку, не пересекая ту грань, когда ткань начинает трещать от натяжения ниток. Хотел лишь молча жаловаться ему на все-все и получать такую же молчаливую поддержку.       — Ты не курил, — прошептал Хенджин, заметив отсутствие яркого запаха курева. Лишь аромат, отдаленно напоминающий лимон.       — Не мог надолго оставить тебя одного. Ты же написал слезливое письмо главной стерве.       И Хенджин замолчал, поджав губы. Он вновь вспомнил о разорванном письме и только крепче стиснул Минхо в объятиях. Он пытался спрятаться в его руках, несмотря на то, что ростом оставался выше. Ему казалось, что любовь к Минхо могла защитить, согреть, и он хотел раствориться в ней полностью.       — И ты не разбил мне сердце, — прохрипел Минхо. — Письмо можно склеить.       Хенджин зажмурился, взмолившись Любви о защите и для Минхо. Он думал только о бедном сердце Минхо: о вновь и вновь склеенном сердце. Сколько же клея и скотча держали вместе его осколки, его обрывки.       — Помнишь, что ты мне сказал? — продолжил Минхо. — Что-то вроде: «Разбитое сердце продолжает стучать в груди». Ты не разбил его, оно все еще бьется.       — Помню… Но оно у тебя такое хрупкое.       — На свое посмотри, — Минхо взял Хенджина за руку и прижал ладонь к груди, к собственному сердцу. — Чувствуешь? Целое и невредимое.       И Хенджин поднял голову, пораженно заглянув в глаза Минхо. В его спокойные, безмятежные глаза. Сердце и весь его вид говорили о том, что «все будет хорошо», как он и пообещал. Умеренный пульс не выдавал беспокойства, будто бы произошедшее его никак не тронуло. Будто бы письмо значило для него намного меньше, чем для Хенджина. И Хенджин растерялся, не зная, как это воспринять. Ему казалось, что разорванное письмо, наполненное чувственными строками, вызовет в Минхо печаль и даже отчаяние. Но Минхо был спокоен и продолжал делиться своим спокойствием.       — Ты не переживаешь, — Хенджин озвучил очевидный факт, и Минхо угловато улыбнулся.       — Да ну? Так заметно? — Минхо выждал паузу, не дождавшись реакции на шутку, и продолжил: — Мне важно лишь то, что тебя не тронули. Тебя не ударили и тебя не разбили. Письмо — дело поправимое.       Хенджин порывисто обнял его, заставив Минхо пошатнуться. Порывисто вцепился, отказываясь от навязчивых мыслей об исчезновении. Он хотел быть там, где был Минхо. Хотел быть с ним, ради него, для него.       — Ну-ну, задушишь, — прохрипел Минхо и, как только Хенджин хотел отстраниться, притянул его обратно в объятия. — Я напишу тебе кучу писем, если ты перестанешь ставить других превыше себя.       — Хо… — прошептал Хенджин, утаив в этих словах признание в любви.       Но Минхо понял и так:       — Я знаю.       Хенджин был для него открытой книгой: только взгляни на печатные строчки и сразу же поймешь, какие чувства они хранят. И особенностью их отношений было то, что они учили друг друга новому. Минхо учился у Хенджина чувствовать и познавать тот тайный мир, что жил в душе. А Хенджин учился у Минхо выживать среди людей, где жестоко спиливали деревья и не верили в фей и драконов.       — Пойдем, мне нужно на казнь к директору.       И они пошли к директору вместе, как единое целое, провинившись в одинаковой степени. Минхо взял на себя оба рюкзака: пообещал проводить до дома после казни. Розовый, теперь хранивший пачку сигарет и кастет, и черный, теперь облепленный пестрыми значками и нагроможденный учебниками. Хенджин с печалью понимал, что у Минхо саднят костяшки и лицо. Но Минхо упрямо не показывал это, словно Хенджин только надумал, или же настолько привык к ссадинам, что перестал обращать должного внимания.       Учитель Мин приостановил их в коридоре перед директорским кабинетом. Остановил только одного, но Хенджин не собирался отходить, все-таки забрав из пальцев Минхо розовый рюкзак: легкий и измученный.       — С Феликсом уже поговорили, он ждет брата, — сообщил учитель.       — Да плевать как-то, — остро ответил Минхо.       — А твоя мама?..       — Она не придет по воле директора. Ей точно также плевать.       — Минхо, — учитель Мин вздохнул от такого тона, понимая как с ним бывало тяжело, — я надеюсь, ты возьмешься за ум. Ты не глупый мальчик. И учителям не хочется видеть тебя здесь еще один год.       — Ну да, кому хочется оставлять такого разгильдяя на второй год.       — Учитель Мин хочет сказать, — мягко вмешался Хенджин, — что ты должен подготовиться хотя бы к выпускным экзаменам.       Минхо кратко кивнул, выслушав его, а затем вновь обратил внимание на учителя:       — Просто поставьте мне удовлетворительные оценки, а экзамены я напишу.       — Я могу помочь тебе с подготовкой, если ты позволишь, — аккуратно, издалека предложил учитель Мин.       — Я тоже помогу, — улыбнулся Хенджин впервые за этот час.       И Минхо не мог отказать...