Отказаться — сложно, потакать — страшно

      Осторожное касание холодными пальцами чужой щеки, медленный спуск к линии челюсти. Проба — простая и сложная одновременно.       Рома молчит, выжидая чего-то, очевидно не сходящегося с его первоначальным планом. Планом по победе Петрова в их бесконечной кровавой бойне.       Белокур — плут, понабравшийся от какой-то Алисы всяких примочек манипуляций и многоуровневых оскорблений. Он опасен с самого первого своего появления, с самого невзначай брошенного взгляда. С того взгляда.       Но опасность никогда не пугала Рому, он бежал ей навстречу, распластав руки в стороны. Он любил ее, как близкую родственницу. И Антона он любил.       По-своему, конечно. Любил, стирая о его лицо костяшки, выворачивая руки, откусывая по кусочку каждую их встречу.       Шальной взгляд, рябящий дрожью белых ресниц, медленный язык, разрезающих сомкнутые губы. Бестактность при первом напоре — не в цель, а куда-то в уголок. Слишком быстрый и ненастоящий. Не так Рома хотел, чтобы его целовали.       Он хотел, чтобы их поцелуй стал продолжением жестокости, чтобы он легко вписался в взаимную неприязнь. Но нет же — Антон собирался положить конец их распрям.       Прямо здесь и сейчас: во тьме ночного поселка, подальше от пучеглазых фонарей и живых изб. Около леса.       И нецелованный по-нормальному Рома опять взвинтился.       Они оба уже давно все поняли. И даже приняли, вот что удивительнее. Так чего же ты медлишь, Петров?!       — Бесишь меня, блять!       Резко схватил за ворот светлой толстовки, не дал и секунды задуматься. Впился в искусанные зубами уста, затесывая внутрь язык. Опять таки — без приглашения. Рома ему покажет, какого это: несколько лет не давать того, в чем нуждаются, как в ебаном воздухе.       Нельзя так измываться над другими людьми. Даже если эти люди сами отталкивают, скалят клыкастые улыбки. Издеваются, игнорируют ответную боль. Делают, по большому счету, все, чтобы не приближаться.       Но — НО — стоит этим людям захотеть, они могут сделать вот, как сейчас: облизывать, вплетаться внутрь. Опалять жаром дыхания подбородок, а затем вновь наталкиваться в рот. Грубо, очень грубо.       Как и надо Роме.       Чтобы Антон трепыхался, чтобы не успевал за ним. Чтобы он, сука, не думал, а, наконец, расплавился под Пятифановским накалом.       Этот сраный ледник в распахнутых глазах заебал Рому еще в первый год. А с их встречи шел уже пятый. Пятый, блять!       Шатен больно вцепился в плечи, сжимая плотную ткань. Обводил ладонями шею, давил большими пальцами на кадык, закрывая поток воздуха. Он хотел, как же он хотел, чтобы Антон что-то томительно промычал. Сдался. Растекся перед ним лужей.       И Рома все для этого сделает. Если, конечно, его окончательно не разнесет от чужих пальцев на щеке и затылке. Когда этот вообще успел добраться до его волос? Когда сумел войти в раш и нагнать установленный Пятифаном ритм поцелуя?       Похуй. Пусть продолжает.       Заодно докажет Роме, что влечение у них обоюдное и взаимно неадекватное. Нечеловеческое. Ебнутое наглухо.       Антон освободил из своих пальцев смуглое лицо и метнул руку ниже — притягивая за поясницу. В ответ на это Рома сильно укусил за нижнюю губу, тут же замазывая языком пульсирующую боль. Отпустил на секунду шею, дал вдохнуть.       Благодаря такой близости оба поняли — у них повеновенно встает от происходящего.       — Уебок мелкий, — рычит аж сквозь поцелуй, пока белый игриво водит по спине.       Рома желал всего Антона. Всего и сразу, да побольше. Хотел, чтобы его накрыло нахуй этой волной.       Отказаться от таких желаний — невозможно, а потакать им — пиздец, как хочется.