Чёртов придурок!

Война заканчивается, и Чуе кажется, что всё это будет обманом. Какой-то иллюзией Танизаки, хитрым планом Дазая, чьей-то феноменальной способностью внушать фальшивые мысли. Но дни проходят, и реальность не меняется. Иногда Чуя почти молится – не будь он сам фактически божеством, точно бы молился, чтобы это действительно было обманом, а не ценой, заплаченной за победу. Дазай мёртв. Чуя сам убил его. Бах. Бах. Бах. Среди ночи он просыпается в холодном поту, потому что слышит выстрелы. Слышит выстрелы сквозь толщу тумана, жмёт на курок непослушным пальцем – и ничего не может поделать. Он просыпается ночью, лишь для того, чтобы осознать, что сон – не сон, а лишь морок и воспоминание. Чуя не может вспомнить, когда спал по-настоящему в последний раз. Три выстрела. Три выстрела, сделанные им самим. Чуя держал на руках ещё не остывшее тело и считал на нём дыры. А может, это ему лишь привиделось. Все воспоминания из вампирского периода жизни окутаны пеленой. «Вы не виноваты, Накахара-сан», – говорит ему Ацуши. – «Вы не можете быть в этом виноваты». Только вот Чуе кажется, Ацуши в это не верит. Он сам-то в это не верит. Чуя не может вспомнить, когда в последний раз ходил на работу. Он физически не может заставить себя туда пойти. Вместо этого Чуя зачем-то проводит свои дни в агентстве, и на подкорке вертится едкая мысль, что разница не так уж велика. В агентстве теперь тоже все поголовно носят чёрное, в чёрный цвет перекрасилась даже мебель. Ну или Чуя разучился различать цвета. Здесь осталось лишь одно яркое место – и это стол Дазая, разобрать бардак на котором ни у кого не поднялась рука. Чуе даже приближаться к нему отвратительно тошно. Чуя ни разу не был на кладбище. Не был на похоронах и не пришёл потом. Ацуши предлагает сходить с ним. Славный малый. Чую забавляет, какие разные и одновременно какие похожие два ученика Дазая – Ацуши и Рюноске. Он знает, оба там уже побывали. Все побывали. К могиле Дазая обе организации ходят, как заядлые паломники. Но Чуе это не надо. Чуя слышит, каждую минуту слышит его последние слова и чувствует не ушедшее ещё тепло тела на своих руках. В его голове удивительно слаженно уживаются две мысли: «так вот, как ты жил всё это время, Дазай» и «ты чёртов придурок, Дазай». Чёртов, чёртов придурок, разменявший свою жизнь как пешку в той страшной игре. Чуя машинально заряжает и разряжает пистолет – наверное, в глубине души ему верится, что разряженный пистолет может всё откатить. Будто так он может прожить тот день заново и спасти мир. Нет, мир ему не сдался. Спасти только Дазая. Чёртов придурок! Чуе как никогда хочется высказать Дазаю всё, и как он его достал, и как он жить без него разучился. Но в порыве гнева, очнувшись после проклятия, Чуя порвал даже те редкие фотографии их дуэта, которые были, и сжёг их над помойкой. Лучше ему стало минут на десять. На самом деле, на пять. Теперь даже лица Дазая не увидеть, чтобы к нему обратиться. Чуя глушит бокал за бокалом и думает, что никто не поймёт тебя лучше, чем твой заклятый враг. Вот только, понимает он после второй бутылки, был ли Дазай хоть когда-то его врагом? Они друг друга ненавидели, яростно, честно, и периодически пытались друг друга убить. Но Чуя не давал Дазаю слететь с катушек, ловя у самого асфальта, когда тот прыгал с моста, а Дазай вытаскивал его из запоев. Думая об этом вновь, Чуя впервые понимает – Дазай не просто прыгал, чтобы умереть, он знал, что тот его поймает. Заклятым врагам не доверяют свою жизнь. Бокал хрустит в его руке. Дазай доверял ему свою жизнь до той самой последней секунды. У него был план, рассчитанный на то, что никакое проклятие не разрушит ту связь, что у них была. Дазай в это верил, а Чуя нет. В конце концов, в двойном чёрном был только один гений. Чуя сжимает кулаки. Он ведь не мог верить только в это? Не мог ведь? А значит, Дазай должен был рассчитывать и на тот план, где он взаправду умрёт, а Чуе придётся учиться жить без него. Если Дазай вообще когда-то думал о нём, а не только о себе. Чуя с силой швыряет бутылку вина в стену. Он приходит в агентство на следующий день и уверено садится за пустой стол, оглядывая всех, натыкаясь на исключительно понимающие взгляды. Собирает бумаги, проверяя самые важные документы и в очередной раз убеждаясь, что Дазай ничего из этого никогда не читал. Стряхивает со стола пыль. Немного поколебавшись, выкидывает "Тысячу и один способ самоубийства". И, открывая череду пустых ящиков, натыкается в последнем на конверт. Конверт подписан издевательским "Эй, Накахара Чуя-кун". Внутри сложенный многократно один лист бумаги. Чуя разворачивает его нетерпеливо, но пытаясь не порвать – Дазай однозначно прикалывался над ним, заворачивая послание так. На листе кошмарным почерком написано две строчки. «Наша история должна была закончиться так, ведь нам суждено спасти мир. Мы ведь спасли мир, Чуя-кун?» Пусть бы мир сгорел дотла. Этот груз Чуя готов был бы нести сам, в отличие от чувства вины и бесконечного фантомного ощущения мёртвого тела Дазая в своих руках. Чёртов, чёртов придурок!