Изгоняя душу

Когда это случается в первый раз, Цзян Чэн напивается. Он заказывает вино снова. Снова. И снова. И в комнату к себе уносит вино. И сидит, уткнувшись лбом в чужое плечо, выдавливая сквозь зубы: — Он попросил. Он сам попросил!.. Сам… А я не мог. Не мог. Не… просто… — Смог, — говорит Лань Ванцзи. У него в руках чай, вино он не пьет, ему правила не позволяют. Но Цзян Чэн ничего не говорит… лучше так, чем одному. Лучше — так. Тем более — он видел. В той пещере они с Лань Ванцзи оказываются одновременно почти. Темные заклинатели опять проводят кровавые ритуалы, ничего нового, кажется, но в этот раз… о, в этот раз Цзян Чэна неведомой силой тянет в эту пещеру, и он приходит, готовый карать, а находит сердитого и злого мальчишку лет шестнадцати, который зажимает рану на горле девчонки чуть постарше. — Кто просил?! Голос мальчишки незнакомый, чужой, но есть что-то в интонациях, в том, как он вскидывает голову и смотрит… Цзян Чэн узнает его до того, как может в это поверить, до того, как видит узнавание в чужих глазах. — Помоги остановить кровь, Цзян Чэн, — пустым голосом говорит мальчишка. — А потом убивай. Лань Ванцзи реагирует раньше, подходит, становится на одно колено рядом с умершей девушкой, говорит: — Жертва. Бесполезно. У мальчишки руки в крови. И взгляд — пустой, мертвый. Он садится на окровавленный пол, смотрит на свои — чужие — руки, усмехается темно, горько, знакомо до одури, говорит глухо: — Зачем?.. Я не просил. Я не хотел. Он пытается вытереть кровь о темную одежду, но не выходит, смеется, вместо того, чтобы плакать, и поднимает взгляд на Лань Ванцзи, который кладет руку на его плечо, говорит: — Лань Чжань, сколько там дух в чужом теле удержаться может?.. Без крови, без жертвы, без всего… этого?.. Лань Ванцзи молчит, но мальчишке — Вэй Усяню!.. Вэй Усяню, Диюй его подери!.. — ответа и не требуется, он поднимает взгляд на Цзян Чэна, просит: — Изгони. — Что? — выдыхает Цзян Чэн. Губы разлепляются с трудом. Говорить почти больно. Он смотрит на мальчишку, сидящего в луже крови, и знает, что это Вэй Усянь. Душа. Его душа. Душа, призванное в чужое тело. Значит, он мертв. Вэй Усянь мертв. Тот самый Вэй Усянь, который менял мир в угоду себе, выживал тогда, когда любой другой бы давно покинул этот мир, спасался и спасал, просто потому что хотел. Мертв. Это оглушает. — Изгони меня, — говорит Вэй Усянь глухо. — Я не хочу быть тут. Я не хочу быть… так. Он смотрит на чужие окровавленные руки, руки того тела, в котором он оказался. Его начинает трясти. Лань Ванцзи держит его за плечо, но бросает на Цзян Чэна горький взгляд. — Не хочу, — говорит Вэй Усянь. — Не могу. Не могу. Я просто хочу уйти. Хочу, чтобы всё кончилось. Чтобы кончилось. Чтобы больше не было. Хватит! Он вцепляется пальцами в свои волосы, пачкая кровью лицо и щеки, по которым бегут слезы, головой мотает, тут же начинает отпихивать от себя Лань Ванцзи, а потом затихает, крупно дрожа, и говорит едва слышно: — Я так устал. Цзян Чэн материализует Цзядынь без единого слова. Наверное, он должен что-то сказать, да?.. Попрощаться, обвинить, зло напомнить, что Вэй Усянь сам виноват во всех бедах, что он приносит беду всем… всё это, о чем ему годами после той битвы на горе Луаньцзан говорил весь мир. Цзян Чэн говорит: — Тогда отдыхай. Он не прилагает и десятой доли силы к удару, но мальчишеское тело выгибается на полу, вверх поднимается темная гибкая тень, которая рассеивается в воздухе, а пустые мертвые глаза мальчишки смотрят куда-то вверх. — Мертв, — говорит Лань Ванцзи, коснувшись тела мальчишки. — Дух был слишком силен для его тела. Он поднимается на ноги. Цзян Чэн смотрит на его белоснежные одежды… в крови. Он не может… не может… ничего не может — только медленно сматывает Цзыдянь, словно позабыв, что его можно убрать, тяжесть кнута лежит колкой молнией в его руке, а сам Цзян Чэн смотрит на белоснежные одежды в крови. Лань Ванцзи закрывает глаза мальчишки, потом аккуратно поднимает его тело и собирается куда-то отнести. — Оставь, — устало роняет Цзян Чэн. — Мы тут всё сожжем. Они всё сжигают. Потом… Цзян Чэн плохо помнит. Он пытается встать на меч, вроде, потом — отбиться от рук Лань Ванцзи, но тот, непреклонный, просто не позволяет ему самовольничать и рисковать жизнью. До ближайшего города они добираются на Бичене. А потом Цзян Чэн пьет. Много пьет. Кажется, плачет. Он не уверен. Он слишком пьян, а Лань Ванцзи никогда после не говорит об этой ночи, когда они снова похоронили Вэй Усяня. В первый раз. Во второй раз Цзян Чэна встречает звук флейты. Он идет на него, не понимая, почему большинство темных заклинателей выбирают именно флейту. — Зачем они подражают тебе, Вэй Усянь? — спрашивает Цзян Чэн, выходя на поляну в лесу. Валяются трупы людей и нелюдей. Посреди поляны стоит девчонка — тонкая, хрупкая, в окровавленной одежде, прикрывает собой группку таких же детей, играет на флейте, заставляя отступить темных тварей, которые рычат и скалятся из темноты леса. Цзян Чэн смотрит на то, как знакомо — экономно, уверенно, по-мужски — отступает девчонка… говорит почти против воли: — Гони на меня. Он обнажает меч, когда Вэй Усянь оборачивается на него на миг, не прерывая игры на флейте. У него в этот раз совсем чужое лицо — рябое, некрасивое, но взгляд… этот взгляд, наверное, Цзян Чэн узнает из сотен… из тысяч. Он добивает последнюю тварь, а Вэй Усянь говорит детям: — Уходите. И чтобы больше никто!.. Никогда!.. Рябая девчонка с движениями Вэй Усяня просто бросает в детей обломками флейты, вскидывает голову, кричит, заходится в истерике, в плаче, в смехе. Тонкое тело колотит. Цзян Чэн материализует Цзыдянь. Тот колко ложится в ладонь, трещит молниями, и Вэй Усянь оборачивается на него, смеется, а рот в крови — слабое тело, слишком слабое, вот уже ломается изнутри. — Изгони, — говорит Вэй Усянь. — Ну же! Цзян Чэн! Ты хотел убить меня! Убей меня снова!.. Цзян Чэн медлит. Ему хочется спросить, помнит ли Вэй Усянь о прошлой их встрече, но вместо этого он размахивается Цзыдянем, смотрит, как расходится пылью темная тень Старейшины Илин, а потом обрушивается яростью на детей. Те клянутся, что не призывали, что призвавший мертв. Те клянутся, что не знают, как призывать. Говорят, что это было их последним шансом. — Ваш последний шанс давно мертв! — обрубает Цзян Чэн. — И должен оставаться мертвым!.. Сожгите мертвецов!.. Его колотит, когда он уходит в лес, бросив за спину ворох огненных талисманов. Встать на меч не получается. Его все еще колотит от злости, от гнева, от чего-то непонятного и болезненного. От того, что Вэй Усянь хотел смерти от его руки. От того, что Вэй Усянь был уверен, что Цзян Чэн его убьет, обязательно убьет!.. — В этот раз ты не успел, — гудит гневом голос Цзян Чэна. — Я убил его раньше. Лань Ванцзи подходит и кладет ладонь на плечо Цзян Чэна. Тот руку сбрасывает, смотрит гневно, выдыхает: — Не смей!.. Не смей даже вид делать, что понимаешь!.. Ты не поймешь!.. Никогда не поймешь!.. Лань Ванцзи не спорит. Просто стоит рядом со склоненной головой. Цзян Чэну хочется спросить, тянуло ли его точно так же в этот лес, как его? Тянуло ли туда, где снова насильно призвали душу Вэй Усяня?.. Но он этого не спрашивает, успокаивается рядом с Лань Ванцзи, встает на меч, улетает. Когда они встречаются в следующий раз, выкашивая нечисть, про которую Цзян Чэн помнит только то, что бить нужно в горло, вопрос сам срывается с губ: — Ты играл Расспрос… для него?.. — Не отвечает, — говорит Лань Ванцзи, одним ударом умудряясь уничтожить сразу двоих. — Никому. Никогда. Нигде. — Сколько раз ты играл Расспрос? — не отстает от него Цзян Чэн. Лань Ванцзи не отвечает, но это уже служит ответом. Слишком много. Слишком. Много. Но если он не знает от души Вэй Усяня, куда идти, то почему он пришел сюда?.. И почему Цзян Чэн здесь, точно зная, что Вэй Усяня опять вернули, выдернули из его посмертия по своей прихоти, решив, что неплохо бы вернуть Старейшину Илин… фанатики гуевы!.. Цзян Чэн первым врывается в пещеру — почему снова пещера?! — и смотрит на высокого сильного мужчину, который, не сомневаясь, вонзает меч в старика, потом оборачивается резко, кивает обоим, говорит: — Они призвали тварей из Бездны. Но вы с ними разобрались. Быстро. Сожгите тут всё. Миру не нужны такие знания. По себе знаю. У него знакомая горькая усмешка, когда он вонзает себе в живот меч. Но ничего не происходит. Вэй Усянь стоит, смотрит перед собой, вынимает меч, поднимает… и тут же роняет его. Падает сам в руки Лань Ванцзи. — Лань Чжань, я тебе одежду запачкаю, — булькает кровью. — Почему никак не умирается?.. Я так хочу… уйти. Мне тут совсем нельзя. Лань Ванцзи не отвечает, укачивает его на руках со своим холодным спокойным лицом, начинает гудеть какую-то колыбельную, Вэй Усянь закрывает глаза, пытается улыбаться, кажется… Цзян Чэн медленно разматывает Цзыдянь. В третий раз тяжелее всего. В третий раз он понимает, что Лань Ванцзи тоже… больно. Цзян Чэн выгоняет Второго Нефрита Гусу Лань из пещеры, не позволяет ему… похоронить, погрести, сделать хоть что-то. Он остервенело стаскивает тела в одну кучу, бросает сверху записи и всё сжигает. Очередная предсмертная воля Вэй Усяня… надо было и его записи уничтожить, но Цзян Чэн тогда не мог думать. Совсем. Лань Ванцзи не двигается с места. Стоит там, где его Цзян Чэн оставил, смотрит перед собой со своим пустым лицом. У него на руках только что Вэй Усянь умер. Снова. — У тебя одежда в крови, — говорит Цзян Чэн. — Когда он налобную ленту кровью запачкал?.. — Когда я ему пел, — говорит Лань Ванцзи, и взгляд у него пустой. Цзян Чэн кивает. Он смотрит на Лань Ванцзи… и вспоминает, как тот не позволил ему встать на меч после… первого раза. Ему странно-неловко от своей было слабости. Наверное, поэтому он становится на меч и протягивает руку Лань Ванцзи. Тот даже не шевелится. Смотрит перед собой. — Ну! — прикрикивает Цзян Чэн. — Думаешь, он бы хотел, чтобы ты умер вслед за ним?! — Нет, — говорит Лань Ванцзи и принимает руку. Цзян Чэн оставляет его в таверне. Больше они никогда об этом не говорят. Зато Цзян Чэн почти знает — там, где пересеклись его с Лань Ванцзи пути кто-то опять — опять! — вытянул из посмертия душу Вэй Усяня, для которого, кажется, и мига не прошло. Он всё еще там, на горе Луаньцзан, всё еще хочет сделать последний шаг, не ожидая, что его попытаются спасти в последний раз. — Зачем? — говорит Цзян Чэн, снова изгнав душу Вэй Усяня из этого мира. Он нависает над ухмыляющимся стариком. Лань Ванцзи на этот раз с ним нет — то ли опаздывает, то ли не хочет приходить. Цзян Чэн его не винит… только злится на него. Потому что он не может… не хочет… не может снова убивать Вэй Усяня. — Потому что он должен вернуться в этот мир! — скалится безумно старик. — Но он не хочет возвращаться, — говорит зло Цзян Чэн. — Он не может вернуться в этот мир. В этом мире для него — только боль и потери! Зачем вы возвращаете его раз за разом? — Потому что мы можем! — скалится старик. Цзян Чэн его убивает. Так же как Вэй Усяня. Не так. Вэй Усянь ждет смерти как освобождения. Спасения. Смерть для него — уход от боли и потерь. Он даже не помнит, что они встречаются в мире живых!.. — Слабак! — трясет его Цзян Чэн. — Почему ты так слаб?! Почему не можешь задержаться в этом мире хоть немного? В этот раз у Вэй Усяня доброе женское лицо, его кривая усмешка и полные боли глаза. Он вцепляется в Цзян Чэна сильней, чем тот в него, заглядывает лихорадочно в глаза, говорит с болью: — Мертвым не место среди живых. Мертвые только заставляют живых желать смерти. Отпусти своих мертвецов, Цзян Чэн. Отпусти меня. Он смотрит чужими глазами, а потом обнимает — так крепко, что становится почти больно, но не телу — сколько там силы-то в этих крошечных женских руках?.. Цзян Чэн просто кладет Цзыдянь на эти хрупкие плечи. Этого хватает. А потом впервые он… хоронит. — У меня кончились огненные талисманы, — говорит Цзян Чэн Лань Ванцзи. Тот не спрашивает. Молча стоит рядом. Они не знают имя той, в чье тело притянули Вэй Усяня. На могиле нет памятной таблички. Цзян Чэн не уверен, кого именно он хоронит. Но вот в чем он уверен: — Я хочу уничтожить каждого темного заклинателя, который знает, как призывать душу в тело. — Я даже почти с тобой согласен, — говорит Вэй Усянь, цепляясь одной рукой за Лань Ванцзи. — Сами призвали тварь, а разбираться мне?.. У него в этот раз очень крепкий сосуд — всё говорит и говорит, цепляется за Лань Ванцзи, смотрит странно, будто хочет сказать ему что-то, переводит взгляд на Цзян Чэна, кривится в больной усмешке, и Цзян Чэн знает, что будет дальше. — Изгоню, — говорит он. — Ты так хорошо меня знаешь! — ухмыляется Вэй Усянь чужим лицом. — Я изгоняю тебя в семнадцатый раз, — говорит глухо Цзян Чэн. — Я убиваю тебя в семнадцатый раз. Вэй Усянь смотрит на него с неверием, оборачивается к Лань Ванцзи. Тот кивает. Лицо Вэй Усяня искажается в таком ужасе, что Цзян Чэну становится больно где-то там, внутри. Он выдыхает, говорит: — Какая разница? Я же ненавижу тебя. Я рад убивать тебя раз за разом. Я… — Шиди, — обрывает Вэй Усянь. — Ты не убиваешь. Запомни. Ты не убиваешь меня. Ты меня освобождаешь. Цзян Чэн… не может. Он стоит, смотрит на совершенно незнакомого человека, который смотрит на него с привычной — подзабытой с годами — теплотой Вэй Усяня. — Шиди, — мягко просит Вэй Усянь. — Это тело уже разрушается. Отпусти меня. Цзян Чэн… отпускает. А потом он открывает охоту за темными заклинателями. Если они знают, как призвать, они должны знать, как не допустить призыв!.. — Что мне сделать, чтобы не изгонять тебя снова?! — кричит он на Вэй Усяня. — Я не знаю! — кричит тот в ответ. — Я не могу знать всё!.. В этот раз они даже дерутся — без мечей, флейт, мертвецов и Цзыдяня. Они катятся клубком из рук и ног, рычат друг на друга, ругаются нечленораздельно, а потом валятся оба на землю, лежат на спине, смотрят в темное небо, дышат тяжело. — Как давно ты меня изгоняешь? — спрашивает Вэй Усянь. — Семь лет, — отвечает Цзян Чэн. — Я пытаю темных заклинателей, пытаюсь вызнать у них способ, чтобы никто и никогда больше не трогал твою душу. Но не получается. Весь мир знает, как призвать твою душу с того света, но никто не знает, как сделать, чтобы призвать было невозможно!.. Ты постоянно приходишь. И тебе больно. И ты хочешь обратно. И так сложно просто… поговорить с тобой. Ты почти всегда слишком хочешь уйти обратно за грань, повторяя, что мертвые должны быть мертвы, а живым нужно… Он поворачивает голову. Рядом с ним лежит на земле мертвец с пустыми глазами и окровавленным ртом, за которого старательно цепляется темная тень. — Когда? — роняет Цзян Чэн, садясь. — Через пару фэней, как ты начал говорить, — отвечает Лань Ванцзи и говорит всё злей и жестче: — Давился кровью и слушал тебя. Пока ты говорил. И сейчас. Держится. Цзян Чэн смотрит на тень, говорит: — Уходи. И Вэй Усянь уходит. Лань Ванцзи уходит следом за ним, но хотя бы не на тот свет. Цзян Чэн запускает пальцы в волосы. Он так запутался. Он не хочет, чтобы Вэй Усянь давился кровью, умирая, не хочет для него боли — он уже всё искупил своей смертью, правда, всё искупил, даже если и не было того, что он должен был искупать. — Изгони! — ухмыляется горько Вэй Усянь, раскидывая руки в стороны. — Сам изгони себя раз и навсегда, — смотрит на него зло Цзян Чэн. — Придумай — как! Я забираю тебя с собой. План абсурдный, глупый, невозможный, но если кто-то и сможет понять, как запретить призывать душу с того света, то это Вэй Усянь. Тот самый Вэй Усянь, который даже умереть нормально не может, чтобы не попрать все нормы приличия и законы мироздания. До Пристани Лотоса долететь они не успевают. Цзян Чэн пытается трижды. — Его душа слишком сильная, — говорит Лань Ванцзи. — Любой сосуд разрушается… быстро. — Полтора сяоши, — говорит глухо Цзян Чэн. — Самое большее… самое большее… Лань Ванцзи смотрит на него с гневом — его гнев Цзян Чэн выучился уже выявлять на этой каменной маске вместо лица. Он знает, о чем думает Лань Ванцзи — полтора сяоши боли и мучений. Вэй Усянь ушел из этого мира в страдании, и каждый миг после призыва он проводит так же — в мучении и боли, только болит больше тело, потому что не выдерживает силу его души. Хотя, откуда Цзян Чэну знать? Он никогда не спрашивал, что болит больше — тело или душа. Да и разве можно продержаться так, чтобы не умирать в течении полтора сяоши?.. Можно. — Не бойся, мелкий, сейчас придет твой дядя! — чужой голос с интонациями Вэй Усяня доносится издалека среди деревьев. — Он тебя спасет!.. Точно говорю — спасет!.. — Вы меня уже спасли! — не соглашается а-Лин. — Меня надолго не хватит, — отвечает Вэй Усянь. Цзян Чэн подлетает, подхватывает на руки племянника, прячет его лицо у себя на плече. Тот живой, даже почти не напуганный, пытается с рук слезть, но кто ему позволит, а?.. А совершенный незнакомец смотрит на него с ухмылкой Вэй Усяня, говорит: — Хотели, чтобы я лично… — Он ухмыляется широко, и на губах выступает кровь. — Мол, отец, мать… сына тоже я должен. — Кто-то жив? — спрашивает Цзян Чэн. — Проверь, — советует Вэй Усянь. — Как оказалось, я давно не брал в руки меч. У него нога подкашивается. Опирается он на чужой меч, стоит на одном колене, старается не блевать кровью, прижимает ладонь к груди, просит: — Изгони. Цзян Чэн спускает с рук а-Лина, приказывает ему: — Идешь и не оборачиваешься. Мальчишка, видимо, всё же испуган, потому что подчиняется безмолвно. Цзян Чэн материализует Цзыдянь, но всё же спрашивает: — Сколько ты продержался? — Три сяоши, — тяжело говорит Вэй Усянь. — Как? — замирает на миг Цзян Чэн. Вэй Усянь смотрит вслед медленно идущему а-Лину, которого спасти тогда мог только он, которого нужно было спасти, который иначе бы умер в этот день, смотрит с теплотой, с грустью, с виной, говорит: — Потому что хотел. Цзян Чэн изгоняет его. И больше не пытается держать. Совсем не пытается. Никогда. Никак. Даже если Лань Ванцзи цепляется за руку Вэй Усяня, даже если так. — Он не хочет быть в этом мире, — говорит он Лань Ванцзи. — Он не хочет. Пойми ты уже, наконец!.. — Не могу! — выдыхает в ответ Лань Ванцзи. — Как… как кто-то, кто любил жизнь так сильно, может не хотеть жить?.. У Цзян Чэна нет ответа. У него нет ничего для Лань Ванцзи. — Мы можем только отпустить, — говорит он, наконец. — И найти этот гуев способ, чтобы фанатики перестали возвращать его раз за разом!.. Темные заклинатели его боятся. Потому что у него есть только один вопрос, на который ответа у них нет. Как сделать так, чтобы душу нельзя было призвать с того света? Цзян Чэн забирает не всех, нет, только тех, кто был замечен в этом мерзком искусстве временного возвращения души. А потом хохочет в лицо мерзкой старухе, когда та выдает задумчиво: — А ведь он может быть не мертв, а только тяжко ранен. Тело никто не видел. Оно может быть ранено, но живо. А душа бродит… и призывают ее спокойно. — Чушь! — обрывает уверенно Цзян Чэн. — Ложь!.. — И ты хочешь в нее верить отчего-то, — смотрит на него снисходительно старуха. — Что? Так терзаешься от того, что убил названного брата? Так терзаешься, что убиваешь его раз за разом? Ты ведь весь мир перевернул — всё ищешь его, мстишь каждый раз, наверное?.. Цзян Чэн выдыхает гневно: — Закрой. Рот. А сердце, глупое, запоминает. И спросить у лучшего знатока темных искусств так легко: — Ты можешь быть жив?.. Тело твое может быть живо?.. Лань Ванцзи смотрит с неверием, почти с ужасом… и с надеждой, а Вэй Усянь опирается на его руку, говорит: — Я бы сказал, что нет. Я на это надеюсь. Потому что иначе больше декады лет моя плоть живет… без души. И… Он выдыхает с трудом, пытается что-то сказать, но не может, опирается, оседает тяжело на Лань Ванцзи. Тот поддерживает, ждет… ответа?.. надежды?.. чуда?.. возвращения?.. Это же Вэй Усянь!.. И само мироздание ему не указ!.. — И… — сглатывает тяжело Вэй Усянь. — Лучше смерть. И покой. Он совсем теряет силы, смотрит едва осмысленным взглядом, а Цзян Чэн привычно разматывает Цзыдянь. Лань Ванцзи мягко поднимает мертвеца на руки и уносит, чтобы похоронить. Но выглядит он… лучше. Цзян Чэн не очень любит слухи, но вынужден следить за ними. А по слухам Лань Ванцзи ищет что-то. Он знает, что тот ищет — сам искал бы, если б время было. Но это он может доверить несравненному Хуаньгуань-цзюню. Если найдет… если найдет, он расскажет — не словами, может, Цзян Чэну хватит и взгляда его одного, чтобы понять. Всё же они оба годы постоянно за одной и той же душой приходят, чтобы проводить обратно на тот свет. В следующую их встречу Лань Ванцзи задумчив и хмур, но и насторожен, словно что-то происходит. Цзян Чэн пытается почувствовать… хоть что-то, но его не тянет никуда, значит, не вернулся пока Вэй Усянь в этот мир. Что-то другое происходит. Что-то… плохое?.. или хорошее?.. Цзян Чэн пытается отвлечься, но вместо ожиданий итога охоты следует за Лань Ванцзи — не так быстро, но так же уверенно. Почему в этот раз не чувствует, что надо куда-то спешить?.. А потом… сначала он не понимает — привычно разматывает Цзыдянь, привычно мысленно прощается с Вэй Усянем — было меж ними и без слов, было… и ничего не происходит. Вскакивает после удара мальчишка, которого Лань Ванцзи защищал, возмущается, делает вид, что они не знакомы даже, что он — не Вэй Усянь, хотя эти движения, эти интонации, этот взгляд… Как Цзян Чэн может их не узнать?.. Но Цзыдянь не сработал. Изгнания не было. Вэй Усянь кривляется — живой и насмешливый, смотрит только с привычной горечью, а Лань Ванцзи весь напряженный, кажется, готов против всего мира стоять. — Кто ты такой? — спрашивает гневно Цзян Чэн. Он совсем запутался. Снова запутался. Не знает, что делать, о чем думать, как… как принять, что Вэй Усянь снова жив?.. как поверить?.. как?.. И с Лань Ванцзи он не спорит, когда тот забирает Вэй Усяня в Облачные Глубины, поэтому. Поверить не может. Принять. Признать. Осознать, что Вэй Усянь снова пошатнул все законы мироздания и просто решил жить. Видимо, устал от того, что его постоянно призывают и изгоняют. А Цзян Чэну нужно время. А если это правда Вэй Усянь, то Лань Ванцзи его сбережет. Обязательно сбережет. И они обязательно встретятся вновь. Иначе и быть не может.