Энтропия

Молодому абитуриенту только недавно посчастливилось перебраться в новую квартиру большого города, чтобы как следует провести время и осмотреть его бурные и шумные заведения и достопримечательности, что кишели жизнью и потенциальными знакомыми для одинокого парня в этом изобилии. Нельзя сказать, что все эти новые места и квартира, что располагали интерес его, полностью компенсировали чувство одиночества и тоски по друзьям, но кое-как обнадёживали и напоминали о взрослой жизни и упорной учёбе. От всего этого хотелось клевать носом в подушку или землю в конечном счёте, только не думать слишком долго над сложившимися непривычными обстоятельствами, забота о которых отражается головной болью и легким беспокойством в твоем сознании. Неповадно раздражающие скопы людей в том да сём квадратном километре наводили на мысль: надо было проветриться и составить некий план для дальнейшей судьбы, — не больше, ни меньше потребуется усилий скомпоновать для всех угодий либидо и простого чувства контроля над своей жизнью. Ведь так оно должно идти и шло по надежной тропе твоя ютившаяся, под эгидой времени, спокойная рутина. Ты мог только выйти и дать ему под дых; показать, что ты готов. Готов ко всему, что произойдет с тобой на твоем пути. А оно так и делало: вот — юноша болтается в своей комнате, вот он уже листает вебсайты с картой города и ближайшими, самыми разными заведениями со своим накопившемся стажем посещения. Это и делало их похожими на как бы общественные места не для всех, чье присутствие могло быть бестактно среди уважаемых и принятых постояльцев. Но ведь кто так тепло не примет его в новую авантюру, кроме его самого? Тем более, ты и так со многим простился ради этого. Время отбросить страх. Внимание привлекает весьма практичный вариант как паб, имевший несколько интересное название, как ты подумал. Уличные фонари бросают свои мягкие и теплые оттенки на асфальтные дороги, создавая пляж из света, который зазывает прогуляться по мертвым тротуарам. Звуки ночного города по-другому распространяются, приобретая эхо и заглушая суету и шум дневной суеты. Тихий рокот машин и гудение городских жизней становятся призрачными и отдаленными. Кафе и рестораны продолжают свое жизнерадостное шествие, один сродный из которых был как раз тем местом, куда направлялся молодой человек. Холодный вечерний ветерок обдавал его выкрашенную макушку, лоснясь нарочитым, навязчивым и ярким освещением из различных спектров цветов, исходящее с досягаемых источников. Тусклый блеск ночи покрывал саваном улицы и растворялся в свете с незримой мелодией фортепиано, что играла у тебя на душе и, как также казалось, расплывалась в атмосфере. Звуки шагов отходят от фасадов зданий, создавая ритмический стук, сопровождая ночную прогулку. Тишина плавно сменяется недалеким звоном дверного колокольчика, своим благовестом приглашая в уютный и стильный паб. Парень садится на высокий стул у барной стойки, окруженный гомоном и атмосферой заведения. Тебя привлекли запахи дубового дерева, переплетающиеся с запахом алкогольных напитков и стаканов, из которых струятся жидкости. Пристанище наполняется домашним комфортом до того, что клонит в сон. Словно он находился в оазисе, недоступном для повседневного стресса и суеты. Ты улыбнулся себе от мысли, что сделал правильный выбор для себя; обезмятежился и впал в сладкий, эфемерный по ощущениям покой, и, в конце концов, просто отрубился. Осознание по мере подъема от какого-то дребезжания пришло не сразу. Тебе не понадобилась много времени, чтобы остепениться в своем затрудненном положении. Юношу будто водой обдало, так ещё и нахлынувшая своими очертевшими признаками обстановка сразу оживила нутро, отдавая себе отчет во времени, анализируя ситуацию. Неожиданно для себя он замечает человека у края столика, который выглядел взволнованно и явно чего-то ждал, раз находился здесь в… «Сколько было сейчас времени? , — подумал ты после небольшой встряски, непредвзятого отношения к среде, — появился в конечном счете тот навождающий вопрос. — может, попробовать выяснить это у него?..» На удивление, в баре никого не оказалось кроме вас двоих и никто не подумал разбудить задремавшего человека. Если быть честным, это только успокаивало. Ну конечно, не повезло бы ему, если бы в такое позднее и темное время он бы попался всякому на глаза. Ты посчитал, что он выглядит как нахлобученный недотрога, у которого про запас может быть в карманах все что угодно для самозащиты. Будто загнанный в угол зверь готовит свой ультимативный удар. Общий вид этого светловолосого мужчины вызывает неоднозначное отношение. Он словно тянул канитель с выбором напитка; ну, а скорее всего и вовсе не понимает, зачем сюда пришёл. Ты слегка усмехнулся от собственной предвзятости и домыслов. Его брови слегка нахмурены, выражая сосредоточенную решимость и десятки мыслей, которые кружат в его голове. Лицо приковано вниманием, глаза направлены куда-то вдаль, как будто он видит нечто то, что хранит для себя. Если твои мысли по счастливой случайности и верны, то его прекрасно можно понять. Тебя занимала собственная привычка прибирать под себя все вокруг, сравнивая с окружением. Однако ты совсем не думал, что это плохо. Он неуверенно переводит взгляд с одной точки на другую, мелькающими глазами пытается уловить какой-то намек, сигнал или подтверждение. У тебя даже возникает мысль о том, что было бы неплохо просто расслабиться и посмотреть на его внутренний катарсис; но воочью было понятно, что такое решение было бестолковым. Нельзя оставить себя в таком положении и обменять свое внимание на каждую занятную безделушку. Особенно с учетом того, что ты совершенно не знаешь его, и тебе определенно надо было возвращать утерянные позиции. Частное перемежение в намерениях здорово взбодрило тебя, и затем все же решился спросить блондина, что недавно стал твоим ориентиром, который и помог тебе проснуться. — извини, если беспокою…но ты знаешь, который сейчас час? — твой голос разрушил гуляющее молчание посреди помещения, задевая внимание собеседника, на что тот чуть робко ответил: — сейчас почти время закрытия. 1:45. Не то чтобы ты мог удивиться еще больше после подстрекающих догадок, но неукоснительности тоже не соблюдал, так что отчет времени подарил небольшую встряску. — вау…это действительно поздно, — вяло промямлив, ты ответил своеобразной благодарностью на услугу незнакомца. В конце концов, тяжесть угрюмо повисла в воздухе, пока под бездольем не решился заговорить снова, желая избежать лишней вины и фрустрации меж друг другом; не хотелось заставлять его думать, что ты манкируешь его помощью. — ты в порядке? –старался спросить более мягко ты, пока наблюдаешь вновь оживившегося мужчину в сером пиджаке. — что? — со смятенной интонацией отозвался он, будто твой голос стал для него сюрпризом, возникнувшим из неоткуда. — да, я в порядке. Я просто жду своего…друга, — с приладившейся неуверенностью пробормотал тот. На мгновение ты еще призадумался о его друге, о котором он нерешительно успел отозваться. Вдруг из-за угла с бухты-барахты показался еще один мужчина. Он был рыжий и низкого роста. Еще на этапе знакомства дела принимали слегка странные обороты, будто твое появление стало перипетией в их планах, что не могло не беспокоить обычного человека, который ввязался в весьма несподручные обстоятельства, увлекаемый прямо сейчас двумя совершенно незнакомыми людьми. Еще тогда это должно было что-то значить, но прежде он тоже ничего не сказал. Возможно, это как раз и было небольшим промахом и акрасией в вероятном повороте событий, как обычно бывает темно ночью в любых местах, где ты спокоен, пока не встречаешь тот удел, который готовила тебе твоя нынешняя судьба. Так незванно и приходит твой палач в той или иной форме. Ты помнил имена, что намеренно упомянул новый член триады: Лоуренс и Рен, кажется. Тебе было плевать. Ты хотел уйти к себе домой, чтобы удалиться из зоны влияния того Я, что когда-либо задумывалось о том, как бы было здорово обитать и клубиться среди бескрайнего потока людей, вместе с ними в этом притягательном, но опасном мире. Уровень дискомфорта начинал подниматься по мере нарастающей непонятки, которая оставляла тревожное чувство в душе. Тебе и тому светловолосому мужчине не нужны были стаканы с виски. Почему у того невысокого его приятеля появились веские причины для ухода? Какие цели он преследовал? Тот же вопрос, исходивший из простого человеческого любопытства, мог бы волновать студента также, если бы страх и что-то физическое не сковали его конечности и рассудок. Ты не мог ничего вспомнить из того, что произошло дальше. Если бы только ты был способен сейчас соображать чуточку четче… В неком замкнутом помещении раздавалось слабое эхо. Чье-то бормотание приспевало в сознании, только что отошедшего от отруба мозга совсем недалеко, шедшее к тебе как неприрывная логорея, которая врезалась точно убийственными магическими волнами в скальп, будто специально метила в пораженные точки ее чар. Тебе болезненно не хотелось слышать все это, но она заставляла, словно действуя гласно своему ухищренному договору: даровала тебе то осознание и возможность ответить на собственные, ранее волнующие вопросы; однако замест этого всего, разрешила себе поселиться в твоей голове, становясь все громче и громче. — это не будет как в прошлый раз, — источник звука стался более разборчивым и уже бодро слышался твоими ушами, а вместе с ним циклично расслаблящее чирканье садовых ножниц, что мягко приводило в чувства. — просто…оставайся спокойным, — размытое красочное пятно перед тобой говорило с собой некоторое время, а ты постепенно все больше вникал в происходящее, пока не зародилась внутренняя паника. Похоже, что он наконец заметил твое бдение, что заставило его живо встряхнуться: — ах! Ты проснулся, — сначала смутно известный силуэт личности с выраженным беспокойным взглядом, казалось, остолбенел от непредвиденного активного наблюдения с твоей стороны, ну а затем сделался беспристрастным и судящим, словно готовился к какому-то испытанию; учился понимать такой живой объект, коим из таких же многих являлся ты, представший лицом к лицу к захвату специфического натуралиста, который боялся побеспокоить своего личного, никому не известного своехарактерного эндемика. В это время ты уже четко понимал, что этот человек — тот самый мужчина, что оказался единственным, кто вернул тебе самообладание в том баре-пабе. Тебе было убийственно необходимо узнать о новом непонятном и гнетущем положении. Прямо здесь и сейчас. И кто сейчас выглядит загнанным в угол? Вы оба? — в эту минуту ты мог причислить только себя. — где я нахожусь? — вполне рационально последовательный вопрос поступил от тебя с озабоченным трепетом в голосе. — я узнаю тебя…что произошло? — трудясь произнести как можно мягче вопросы, твердо, но рачительно вымолвил ты. Вокруг витал едва ощутимый запах сырости и затхлости, что совсем не помогало студенту в этой передряге. Разум его был охвачен паникой и все, чего он хотел, — это найти точку успокоения в своем бьющемся сердце. Затем он услышал голос, словно по щелчку, вслед за его мыслями: — прости, ты ведь напуган и вряд ли точно помнишь, что произошло, так? Дай мне объяснить, — та неловкая улыбочка в баре, что казалась, просто пыталась от чего-то утешиться, включая всех вокруг. Сейчас она не казалась слишком утешающей для тебя. Помещение походило на квартиру-студию и везде были расставлены цветочные горшки, некоторые из них заставлены в кашпо, в большинстве случаях которые были ампельные цветы. Ты терпеливо стал дожидаться объяснений, внимательно разглядывая интерьер. Он показался тебе слегка умиротворяющим. — послушай, дела вышли из-под контроля, мы говорили с Реном на протяжении двух недель, а потом появился ты. Затем он ушел, и… — речь шла быстрым темпом с каждым новом словом, — ты здесь. — Лоуренс, казалось, пытался сохранить свою уверенность и решимость в голосе, чтобы отстоять весь последующий диалог, подводя черту всему сказанному, но давалось ему не так просто. И все же точка была натвердо поставлена в его спешных разъяснениях, чему проявил свое отношение опущенным взором глаз, которые напоминали два топаза. Ты был, мягко говоря, растерян и все еще не до конца осмысливал весь замес происходящего, так как кусочков пазла доселе не хватало до полного понимания, но надежда бурлила, бурлила живо и прытко. Ты был связан, и это напрягало. — я не мог просто оставить тебя там! — он слегка пошатнулся и посмотрел в сторону в то же время, как ты попытался подвигать запястьем. — я никогда не должен уходить, это…просто того не стоит. Все, что я обнаружил, — это еще одна проблема. — мужчина протянул последнюю фразу с различимой горечью. Тебе не быть частью его «проблем», и уж явно не тем, кого пришлось бы сковывать клейкой лентой, — несомненно, какая-то случайная оказия, вызванная недопониманием. Ты хотел искренне в это верить, ведь тебе этот человек показался довольно славным, — с чего бы ему пренебрегать тобой и твоими интересами, держа у себя в квартире? Необходимо было собраться с мыслями и не впадать слишком глубоко в панику, хотя этого потерпевшему точно не избежать. Тебе было одновременно интересно, но и по-животному страшно из-за своего положения, — чему будет правильней всего последовать? В любом случае время действовать, а на риск ты умел идти очень хорошо. С другой стороны, люди всегда ходят по грани, даже если они этого не осознают, — а если и осознают, то пользой от этого управляют исключительно они. — почему я здесь? — твой голос, сам ты того не ожидая, резко поднялся и был схож с дискантом, громко выпалив пекшийся на уме вопрос. Парню бы хотелось продолжить свои расспросы, тем самым насаживая себя на вертел проблем, сдавалось, еще больше, прежде Лоуренс спокойно ответил: — не кипешись, пожалуйста. У нас достаточно времени, чтобы я ответил на твои вопросы, ух…– молодой мужчина спешно и убаюкивающе ответил, похоже, немного напряженный твоей выраженной хипежной суматохой, которую ты нечаянно устроил из-за противоречивых эмоций. Ты не мог ничего с собой поделать, и это даже тебя немного расстроило, пока ты не вспомнил, что сейчас наиболее важно: твоя безопасность. — извини…я просто не понимаю… Лоуренс? — твоя лабильная притворная улыбка попыталась вжиться в тебя, пока внутри ты просто молился, чтобы он принял твое поведение как приемлемое. — да, это я, — с комичной, как тебе казалось, удивленностью откликнулся Ло, после одарив тебя мягким неловким смешком. — и что мне с тобой делать…— чуть позже добавил к ответу блондин, очень тихо проронив про себя. Парень напротив не до конца смог расслышать последнюю фразу второго, но чуть поёжился от того, что ему не до конца оговаривают то, по чему он так сильно печется в этот момент. «Я должен раскрыть его сущность и ту подоплёку, которую он таит от меня, — поразмыслил ты после недавно случившегося казуса. — иначе…?» — ты второй осмотрел близ себя жухлую, слегка неприбранную комнату, обставленную кучей саженцев растений и их самих, что превалировали в этом маленьком райском саду, — по крайней мере таким он тебе виделся, потому что ты не мог оторвать глаз от этой умиротворяющей красоты, чувство от которой имели некое превосходство над чувством страха, кой до недавней поры побудил тебя это сделать. — скажи мне напрямую, зачем и где я нахожусь; мне нужны ответы, — в конечном счете маркируя свои побуждения в голосе, подкрепляя суровым и слегка взмоленным взором, устремленный на нерадивого в отношении к тебе с допросом, светловолосого мужчину. — хм, хорошо. Не думаю, что эта информация что-то изменит, но если ты оставишь меня в покое…– он гнусно уставился в стену, норовясь продолжить изъяснение, — ты сейчас в моих апартаментах и я…не могу позволить тебе уйти…на этих днях. — подытожил Ло с приподнятой липовой улыбкой, в обиход повторяющаяся ради чего-то. Ты не знал, как реагировать на все это, поскольку вопросов возникло намного больше. Но, если быть честным с собою, тебя это не особо беспокоило по каким-то причинам; будто самосохранение ушло на второй план и ты отдался ощущению, называемое кризализмом. Хотелось просто окунуться в атмосферу этой сырой, но в то же время свежей, холодной комнаты. Хотелось исчезнуть в ней и пропасть без вестей, как ты и получилось в том пабе, — от всех проблем, по дорожке от которых ты наткнулся на новую…нет, не проблему. «О чем я думаю?» — прервал тебя внутренний голос от твоих ветреных сантиментов: нежеланных бессознательных влечений, что на пороке заводят глупцов в могилу. Тебе не хотелось становиться жертвой себя и ты принял отныне решение: действовать на холодную голову; твоя главная цель — убраться отсюда как можно скорей, что бы этот тип от тебя не хотел. — так понимаю: я здесь взаперти по твоей воле, — проронил ты монотонным сухим басом По ходу вспомнил, что невыносимо хотел пить впоследствии неизвестного количества времени, что провел в отключке здесь. — и что у тебя есть собственные планы на меня, — снова подав голос, подчеркивает предыдущий вывод парниша. На поступающие отчеты, как лист на ветру, отзывается Лоуренс: — ну, формально ты прав, но давай не спешить, — процедил молодой мужчина, — ты наверняка хочешь спать, правда? Я могу сделать тебе чай. — в эту секунду он, не обращая внимания на твою реакцию, отошел куда-то за угол, вероятно, за этим самым чаем. Ты оставался безразличным ко всем махинациям блондина. Испытывал к нему доверия не больше, чем к осиновому листу в качестве парашюта. Тебе показалось, что предложение не выглядит такой уж подложной уловкой, однако и спроста верить тоже не хотелось: мало ли что? Но сейчас сохранение бдительности отходило поодаль дальше, чем доброжелательная обстановка с потенциальной угрозой, — такой трактовки ты желал придерживаться, пока не пройдет достаточное количество времени, чтобы выяснить достоверный уровень опасности. Тебе не пришлось долго ждать и размышлять над всем этим, как светлая макушка показалась пред тобою с красивой чашечкой, полной того, чего ты и сам понятия пока не имел. — вот увидишь, твой сон станет крепче, — он чуть-чуть подпер пальцем ручку чашки, из-за чего она склонилась углублением перед твоими глазами, чтобы продемонстрировать плавно покачивающуся жидкость. — тебе…лучше выпить ее, поверь мне, — чуть позже добавил мужчина в клетчатой рубашкой. Шестое чувство просто кричало тебе о том, что все не так. Все это неправильно. — хорошо? Хотя, честно признаться, я не очень хочу спать прямо сейчас. Не думаю, что мне нужен чай, но спасибо, — ты пытался относиться к нему с уважением, дабы не довести его до безразличной безнравственности, на которую, ты боишься, способен любой человек с безграничной волей в руках, — а тебе приходилось всего-то наблюдать и надеяться. — ты должен это выпить, — выбивая из раздумий, резко, оборвал все предусматриваемые варианты переговоров окрест мягкого (по крайней мере видимого) темперамента Лоуренса, не оставляя нисколечко свободы слова на задний ход. — пожалуйста? — приглажено вернул свое нейтральное настроение молодой мужчина. В этот момент твое сердце отдало сильным стуком в груди, вот-вот будто выскочило бы из нее, и дело с концом. Тебе больше ничего не оставалось. Твоя шея неспешно наклоняется над чашкой, в которой предположительно должен был быть чай. Рука Ло поддерживала сосуд в нужном положении при каждом слабом толчке губ, что размеренно выцеживали содержимое. Лоуренсу, кажется, понравилось это кроткое примирение, — и он уже двумя руками держал, чуть ли не вдавливал в губы края ее, чашку. Ты не планировал в самом деле пить столько, сколько он хотел. Неужели этот чай был так обязателен? Чувство слабости в конечностях сопровождали тебя с каждым глотком вместе с холодным потом из-за напряжения, под которым ты тонул, не смея даже взглянуть на привалирующую по всех позициях фигуру и ее тяжелую ауру, подкрепляемую курсирующими очами по твоему лицу. С тем же накалом трудно было сдерживать слезы страха и легкой тошноты, что обрушилась на твою голову после выпитого. Головокружение сразило тебя наповал, заставив уйти из реальности, не выдержав нагрузку. «Плохая идея», — это была последняя мысль, пришедшая в твое проваливающееся в бессознательную темноту сознания. Ты открыл глаза и ощутил острую боль во всей голове. Твой разум был мутным, как будто я плыл в сумрачном состоянии. Ты пытался сосредоточиться, но каждая мысль была еще не до конца приобрела свои считываемые очертания. Вокруг было безмятежно тихо, и ты мог услышать только свое глубокое и неровное дыхание. «Чем меня накачали» — подумал ты прежде, чем утрудился осмотреться вокруг. Медленно начали проясняться фрагменты памяти, — смешанные ощущения реальности и дезориентации окутывали ее. Постепенно ты начал восстанавливаться и осознавать окружающую действительность. Напротив твоего лица появился мужчина — поникшее спросонья лицо которого встретило тебя. Его волосы и одежда в целом были слегка потрепаны, но ему, похоже, это не помешало поймать тебя пробужденного въяве. Мысли в этот момент стали острее, а мозг думать яснее. Ты уже четко видел укладывающееся окружение рядом с собою, а вместе с ним приходила еще одна забота: как избежать того, что он собирается с тобой сделать? Сил на то, чтобы даже потормошить лишний раз клейкую ленту уже не было, а конечности зудели и онемели от непрерывного положения, в котором они находились как минимум всю ночь, начиная с неизвестного времени пробуждения. Ты решаешь не терять времени и отвлечь его ненадолго. — тебе нравятся ухаживать за растениями? — твой вопрос, похоже, отвлек его от какого-то дела, к которому он подготавливал…опять чашку? Связь через призму твоей логики даже не думала крепиться, пока только догадки мельтешили изнутри тебя и твое бьющееся сердце от волнения. Перехватить фокус блондина получилось. — да, что-то вроде того, — мягко ответил мужчина, показавшийся, чуть сконфуженный внезапным вопросом. Позже осталось только молчание, из которого хотелось выбраться ориентированно тебе. — я любил помогать их растить вместе с моими знакомыми и родителями. думаю, что хотел бы вырастить клумбу с пеларгониями, если бы был у меня было для этого место, — по комнате сольным эхом раздался короткий смешок. Ты не уверен, что он был до конца откровенным, чтобы звучать гармонично, но это были лишь скрытые последствия волнения; лишь надеялся, что это тебя не выдаст. И хоть Олеандр в начале всего-навсего безэмоционально обвел комнату взглядом в течении пару секунд, но затем отрешенно, казалось, в своих мыслях, улыбнулся. — Насколько хорошо ты был бы готов о них позаботиться? — его отрешенное выражение перекинулось на тебя. Ты подумал над его изречением некоторое время, потому что для тебя же эти сведения были новы, а уж тем более встречный вопрос сбивал с толку больше. –… Я бы приложил столько усилий, сколько было бы возможно в моих силах. Не думаю, что посадил бы такое количество, но если и решусь вырастить что-то, очень сильно постараюсь, — этот ответ должен был, как ты считал, быть вполне причинным и корректным для того, чтобы убедить типа со светлой распущенной макушкой, что светилась под солнечными лучами теплым и милым отблеском. Ты верил, что проникнутся к нему не будет сложной задачей, — по крайней мере ты так думал. Мышцы лица белокурого мужчины застыли едва на ощутимое мгновение; вполне вероятно, он пытался вслушаться в твои слова и придавал значение разговору с того момента, как стал фигурировать в нем в неких интересах, о сущности которых ты только гадал. Очень, очень упорно гадал. — раз уж ты так говоришь, то наверняка заботился о такой же предпочитаемой «клумбе?» — смешок поддался ему с легкостью вместе с оборотом речи, которое, отчасти, показалось тебе симпатичным и с большей частью добродушия, чем за все время дивного знакомства. Хоть ты понимал, что он в хорошем расположении духа сейчас, однако ручаться за свои слова надо было серьёзно — очевидно как ясный день за окнами этих душных апартаментов, стены которых окружали тебя. Сам Лоуренс, несмотря на заметный отклик, вразумительно не отреагировал. Можно было заметить, как эта пятиминутная разговорная пауза затянула его и замедлила некий процесс приготовления. Тебе ничего не оставалось кроме ожидания, не зная, что бы ответить ему. Может, и мог бы, но точно не в такой ситуации. Ты предпочел сдержаться и подумать тщательнее над этим. Затем он легко шагнул к цветочному горшку с розой, спокойно расположившейся на подоконнике панорамного окна: просто красивая невинная роза; она идеально дополняет интерьер флоры, — думал ты о ней. Лоуренс подошел вперед к ней еще ближе на один шаг, прежде чем чуть ли не с глубокой презрительностью посмотреть на алые листья растения, в этот же миг оторвав ее цветоложе вместе со скопом лепестков, что жмутся и, по итогу, сминаются в безжизненный маленький цветной шарик в сильной дробящей руке мужчины. «За что,» — с небольшой досадой реплика возникло в твоих мыслях, пока Ло продолжал сверлить глазами органическое крошево без стебля самого составляющего, что в этот час просто торчал из горшка, полного умирающих корней. — что же мне дает право на это? — процедил Лоуренс с желчью, которую он направлял к чему-то, назначение чего не было материальным. «Не ко мне» — ты поймал его стальной взор на себе, как только задержал свой слишком долго на диспозицию его действий и положения, в котором ты запечатлел себе его в память. — я считаю, что твой поступок правильный, если выбираешь того, за кого будешь нести ответственность, — после чего мужчина подошел ближе и подпер подборок кулаком, смотря на тебя свысока клеймящим выражением лица, как будто желает прожрать тебя изнутри, попробовать на вкус и не оставить и кусочка в поисках его любимого. –ты должен заботиться о них достаточно хорошо, чтобы никто таким же способом не смог разрушить их хрупкую жизнь, которая принадлежит только тебе, — Олеандр полностью разжал сцепленную в кулак ладонь, усыпая пол стертые в порошок лепестки. — Ты в ответе за них и за свое достоинство и должен показать себе, на что ты способен, в отличие от них, и что ты можешь дать тем более низшим жизням, которые учишься любить, — тогда наступила недолгая тишина, сопровождающаяся неловкими гляделками, что мучали парня, обдавая ведрами пота из страха на фоне ритмичных постукиваний по краю столу большим пальцем и полных зажиленной энергии голубых глаз. — почти каждый может ухаживать за растениями, но могут ли они приложить все усилия в их заботу, как и во все то, чему они удостоили уделить свое земное время и внимание? — позже Лоуренс отпрянул, к твоему счастью и облегчению, и взял со стола садовые ножницы, некогда досаждающий звук которых возвращал тебя на землю, — а потом медленно приставил их лезвия тебе к горлу, даруя время почувствовать весь раздор твоей беспокойной фантазии в этот момент. — однако кто сказал, что мы можем играть роль бога над ними и держать в свои сетях независимое самостоятельное создание, контролируя их судьбу? — мужчина засовал ножницы за спину, — ответственность определяет, достойны мы иметь контроль даже над самой простейшей жизнью. У чего-то она вовсе отсутствует, но у многих у людей истинной ответственности очень мало, — продолжал блондин до безобразия неправильно застегнутыми пуговицами на мятой клетчатой рубашке, на что короткий хохот пронесся у тебя в голове. Ло еще некоторое время безэмоционально смотрел на центр горшка, которого уже коснулся смертный тлен. Ты и не заметил, как в последующие секунды он вытащил какие-то предметы на сервировочном столе и штатив для капельницы с пакетами, проводя через иглу какую-то жидкость, по цвету напоминающую тот самый чай, который ты пил. Твое тело поежилось от дальнейших представлений реальности и преподнесло последнюю идею от мучительного положения сидя, для исполнения которой нужен был подходящий момент. — я осмелился взять твою судьбу в свои руки, и у тебя нет другого пути, так что тебе лучше не дергаться, — в его руках красовалась чашка с каким-то непонятным добавленным раствором и шприц, что брал ту самую жидкость с раствором и принял на себя несколько постукиваний, по завершении выпуская пару подлетающих к потолку капель, — то и стало завершающим началом ужасающего на вид плана, о содержании которого и не хотелось додумывать лишнего. Не выдержав, ты решил попытаться. — ты позволишь мне просить об одной просьбе? — юноша был не в себе от одного вида как-то изощрённо связанных друг с другом предметов, из-за которых ему было сложно сфокусироваться на формировке мысли. Лоуренс же лишь вопросительно и вотще упялился куда-то в сторону, может и неосознанно, но ясно показывая, что его это нервировало. –о какой? — в последующий миг отозвалось эхом по комнате. — можно мне воспользоваться ванной комнатой? — надежда была поставлена на этакую предполагаемую комнату, где можно было бы разойтись и, возможно, найти что-нибудь полезное; жупел страха от каких-либо последствий пугал тебя меньше, чем более вероятный смертный исход. — хорошо. У тебя есть буквально пять минут, — холодно отрезал молодой мужчина с расчетливым выражением лица, что, как тебе казалось, прожигало твою душу насквозь. Точно будто настороженная рептилия, готовясь к нападению на любом основании, напрягается с угрожающей готовностью. Тебе не хотелось думать об этом сейчас. С дозволительным мановением головы твои ноги сами понеслись к двери, ощущая невероятное облегчение; а ты, в свою очередь, безмерную отраду от конечной свободы в теле; но не позволял себе забыться и поддаться соблазн усталости, чтобы свалиться на твердый пол. Дверь открылась без добротно приложенных усилий, а просто захлопнулась сзади с такой же отдачей, как только ты чуть ли не вломился корпусом своего тела в маленькую комнатку. На секунду в голове возникла мысль, как это нелепо выглядело со стороны, но затем возмутился всей душой на себя и за то, что Лоуренс был сам тому виной, и он просто позволил этому случиться и чувствовать смущение на пустом месте, — и несмотря на это, ты живо и со стервозностью похлопал по обеим щекам, ободряя себя как только можно. Некогда было обращать внимание на душевный разлад, объяснение которому тебе долго искать не пришлось, благодаря чему ты тихо смирился и бодро рыскал глазами по помещению. Оно было настолько заросшим всякой органикой, что было похожим на какие-нибудь фантастические останки заброшенного здания, в котором уже давно не проживали люди. Но это было технически неверно: там было все необходимое для водных процедур, невзирая на причудливый интерьер; в некоторых местах он был искусственным, видимо, чтобы не причинять лишних неудобств. Опосля лицезрения этого маленького чуда, что нашло место в сердце парня, обыски продолжились. Шкафчик с зеркалом размещался над стандартной белой раковиной, на которой, на твое удивление, вблизи крана ничего не располагалось, — видимо, все было запрятано в тот самый зеркальный шкафчик, на котором красовались многочисленные замыленные разводы. «И зачем ему тогда зеркало,» — саркастично прикинул ты. В самом шкафчике находилось такие растворы в бутыльках и других сосудах из-под каких-то инородных лекарств, — это означало, что Лоуренс сделал их собственноручно. У многих из них были оторваны этикетки и пить из них было крайне рискованно, тем не менее там нашлась та парочка, на которой были нацарапаны названия: «онемевший» и «для боли». Названия показались весьма странными и несуразными, но это был единственный признак веса их значимости на данный момент. И все-таки даже при всем этом ты не спешил с безразборчивыми мерами, где бы ты не находился. Даже если это риск, он должен быть обдуманным для претворения его в жизнь достаточно точно, но не вслепую. Необходимо было подумать получше: как можно было бы расколоть квинтэссенцию проблемных обстоятельств? Добраться до сути и найти лазейку, через которую можно вытащить золотой билет в твою квартиру и даже к счетам за нее, по которым ты успел соскучиться. Время еще предоставляло на это возможность, так что ты предпочел воспользоваться им получше в данный момент. Острых предметов и объектов в принципе здесь вовсе не было, помимо тех странных медикаментов за зеркалом, которое томилось тут ненужным и потертым стеклом. Внезапно твой монолог о стекле подал тебе вцеле, в сравнении со всеми другими, отличную идею: осколки стекла могут быть в качестве какого-никакого, но холодного оружия. Главное — подстраховать предстоявший манёвр и оправдание для этого типа, чтобы не спровоцировать и не затронуть тему, на которую беседовать желательно с осторожностью, как ты понял. Подумав еще некоторое время и собрав волю в кулак, он бесстрашно устремился и вбился прямо в субтильную ровную поверхность зеркала, разбивая его на мелкие крошки и крупные острые осколки, от которых спешные подготовленные увороты не заставили себя ждать для своего исполнения, прекрасно справившись с ними. Разнос в комнате со звуком бьющегося стекла поставил на уши всех, кто был в помещении: а в особенности спохватившегося Лоуренса, в эту минуту пытавшийся вломиться в заранее запертую тобой ванную, в которой ты, в свою очередь, жался от страха с выуженным с пола куском стекла под плотно прилегающими к бедрам штанами. Непродолжительный по времени грохот прекратился и ты зажмурил глаза с такой силой, и аффективностью заодно, что слезы так и норовили потечь от грядущего исхода, который ты отчаянно благоговел, абсурдно надеясь заслужить милость у его повелителя. Тяжелое молчание повисло после бурного недолгого рокота двери о плитку в ванной, звон в ушах от которого у первого не вкрадывался особо сильно из-за набежавших первостепенных хлопот, а у второго он застрял в прокручивающихся репереживаниях в пульсирующей голове, чей носитель слабо прикрывал ее двумя согнутыми в локтях руками. — ты настолько боишься? — внезапно мягкий голос выбил тебя из ожесточенно тревожного транса в бесновании, из которого ты и глазом не хотел в сторону своего «не того» проводника, который точно не мог, казалось, сыграть эту роль. Он показался даже немного разочарованным, будто ждал иной реакции и заботы его были гораздо изнурительнее, чем ты в этом положении. — посмотри на меня, — откровенно пресный взгляд, казалось, неподвижно протирал в порошок все на своем пути для того, чтобы просто скучающе смотреть на тебя, не просто так терпеливо ожидая, пока ты выделишь часть своего внимания для него. Ты почувствовал это и осторожно поднял голову, чтобы застать ходовую встречу глазами между вами, из которой можно было в воздухе прочитать — «ну и зачем ты это сделал». Вы оставались в таком положении еще пару секунд, как только блондин приблизился почти в плотную, касаясь коленом в неприкрытое руками темя, а ты лишь держал его на том же месте, не желая делать хоть что-то, что могло разрушить баланс, если провести параллель, между неуравновешенным аурой и переживанием утихомиривающего дуновения ветерка, что приносит покой хотя бы на минуту. Однако и этой минуте, в конце концов, пришел конец с громкой пощечиной, прошедшаяся по твоему лицу точно толстой плетью на манер руки, сила от которой уподобилась ею. Ты не мог сопротивляться и твоя физиономия, встряхнувшись, поддалась мощи оппонента, взмывая вверх прямо по вертикали, неспособное двинуться ни на сантиметр. Тебе пришлось окинуть взором его леденящий взгляд, соответствующий с красивым цветом глаз, как на тот момент тебе показались, горели звездочками в твоем поле видении голубым теплым пламенем, окутывая разительное восприятие, чей фокус плавно воссоздавал поплывшую картинку окружения. Далее послышался какой-то шорох краем уха, где, как ты интуитивно подумал, должны были находиться карманы штанов Лоуренса. Зрение наконец начало фокусировать и в то же время ты почувствовал укол в запястье, который вызвал еще больше боли. Ты лихорадочно смотрел как на ладони делают маленькие надрезы, а в месте инъекции твоя рука начала трястись, пока поврежденную ее с кровоточащими ранами оставили болтаться наряду с растущей паникой на фоне безостановочного кровоизлияния, — за этим всем наблюдал Олеандр, поздним часом после крепко держал твою кровавую шуйцу под предплечьем, надавив на один особо глубокий надрез, из которого густым шоколадным фантаном выплескивалась кровь и он, похоже, слабо улыбнулся от этого зрелища. Мужчина плавно потянулся вперёд для того, чтобы слизать капли, что непрерывно продолжали сочиться из открытой раны. Его запачканный кровью рот бесстыдно глотал из тебя лимфу с исчерпаемой природной жидкостью, что, можно считать, высасывало из тебя жизнь; и неизвестно, что он собирается делать с остальной, которая еще сохранилась в твоей вене. Тебе просто хотелось, чтобы он остановился и больше не напоминал те еще ощущения, как в кабинете на сдаче крови, но при этом с примесью стабильно непоколебимого ужаса, который ты испытываешь похлеще всяких там увечий. А сам эдакий бретёр, напротив, заядло наслаждался процессом, в крайней степени увлечения едва ли не сподвигали его к пожиранию невинной плоти. Посреди процесса можно было услышать хлюпанье и причмокивание губ, что и дело отрывавшиеся от прорехи в персти, а после демонстрировали запачканные, щерящиеся в улыбке зубы. Даже если была бы твоя воля, ты не мог оторвать глаз от своего рода неординарного каннибализма, вид которого вызывает лишь паническую атаку, призывая найти выход из этой ситуации, — что, соответственно, заставило вспомнить о поднятой осколке стекла; однако не успел и представить, где он сейчас лежит — так отголоском этого стал вдруг вновь пробудившийся голос светлой макушки снизу: — ты ведь не думал, что ничем не отделаешься после разбитого зеркала? Как так вышло? — мужчина немного сильнее зажал в тиски зубами кожу, образуя покраснение, от которого ты не смог сдержать мелкий писк. — я…я взбесился от того, что не смог посмотреть в него, прости, — глупая отговорка служила оправданием, пусть и в соответствующих условиях, но определённо не подходила как причина. Похоже, что Лоуренс не очень-то верил в это, что можно было заметить на бесстрастном отклике, за которым последовало очередное вылизывание текучей жидкости в свербящем месте, на котором мокрый след от слюны блондина то и дело, что присыхал и приживался к реакции нервных окончаний парня. Тебе не хотелось это признавать, но его манипуляции начали производить положительный эффект, который становился все приятнее. Причина этому стала понятна, поскольку он уже не кусал, а зализывал повреждения, пусть и до сих пор в крови, однако его язык действовал как успокаивающим плацебо, к твоему облегчению. Ты издал едва слышимое мычания в знак удовольствия, на что Олеандр, сквозь растягивающиеся мышцы лица, что-то промычал, — а затем оторвался от мокрой кожи, после чего уже ясно пояснил: — нам нужно идти, — приглушенный зубами голос вывел тебя из ступора, в котором ты задержался слишком долго, пока блондин уже окончательно не встал на задние ноги, в ожидании вслушиваясь в звуки сзади от него. Пред тобой предстали ряд опций в виде действий, которые, как ты надеялся, возможно осуществить. Он выглядел утомленным и не до конца осмотрительным, чтобы предотвратить что-то, чего бы он не ожидал; вдобавок к этому стоял прямо спиной к тебе и звук с твоей стороны было как раз то, чего он ждал, — было прозрачно ясно, что он и не подозревает от тебя ничего дельно-опасного, на твое везение. Стекло кололо твои бедра и задевало штаны. Под ними ты уже наготове был схватить томившийся осколок, а там уже приложить все усилия, чтобы воздействовать на него. Накалу обстановки не было предела. Ты все раскачивался, вкрадывался и тихонько подходил к нему кроткими шажками, переходящие в естественные и уверенные шаги; за ними скрывалась подтянувшаяся боевая стойка, в которой блестала уверенность и блеск остроконечного подобие кинжала. Мужчина не успевает обернуться на причалившую к нему в двери фигуру, как только что-то острое прижалось к его шее, — ты зажал стекло в области сонной артерии, а второй рукой высоко прижимал шею по всему диаметру, ограничивая свободу действий его рук, занося их назад от локтя. От затылка уже можно почувствовать его прерывистое дыхание и тяжело вздымающуюся грудь. Ты наклонился, чтобы надавить на тело потуже и увидел суженные зрачки во взгляде Ло, еще не отошедший от легкого шока. Не могло не радовать то, что твоя убеждённость в безошибочности исполнения задумки росла с абсолютным обмиранием твоего нынешнего заложника. Без лишних слов улавливаемое тобою воздействие телодвижений вместе с холодным оружием оказывало безусловный эффект, сноровку которого лучше ни в коем случае не терять. Студент все гадал, что бы поскорее предпринять в дальнейшем, потому что об этом подумать — не было времени, а оно шло и влияние может ускользнуть в любой момент. «Что делать,» — звенела мысль вместе с подрагивающей хваткой, за которую ты в глубине души цеплялся всем сердцем и изо всех сил твоего тела. Дверь резко распахнулась под вытолкнувшей ее силы ноги, что отпряла от нее также быстро, как и пнула ее в вытянутом и неколебимом положении перед двумя проходящими, будто на убой, людьми. У обоих на лице читался какой-никакой, но страх; вместе они смотрелись забавно с учетом того, из-за чего он был вызван. Копотливые тугие шажки раздавались по апартаментам обрывистым пошаркиванием и пристальным вниманием на свой ориентир: была то комната или же твой бывший похититель спереди. Крепкая хватка держала стеклянный козырь впритык к самой глотке мужчины. Ты краем глаза заметил почти голую гильзу из-под клейкой ленты, уже додумывая объяснение такой расточительности. Без промедления схватив ее, зубами вытягивая край вместе полоской, которую резво разрезаешь прямо рядом с шеей Лоуренса, — ты не мог позволить ему расслабиться, но по-другому бы и не получилось. С усилием, под соблюдаемым контролем, ты закрутил толстую длинную клейкую полоску вокруг двух запястий примерно так же сильно, как она была заклеена у тебя. За все это время вы оба не подавали голоса. Как только руки были готовы и умотаны, твой охват только окреп над теперешней жертвой, что намертво была привязана к стулу веревкой и двусторонней пленочной лентой. У светловолосого флориста даже не был заклеен рот; он просто-напросто молчал, и, похоже, больше не волновался, — напротив: он пусто и с нескрываемым раздражением глазел то ли на тебя, то ли мимо тебя, — любой вариант не имел для него значения, очевидно. Казалось, что все слои проблем были ободраны и перепавшая должность уже тоже ничего не значила. Был только он, обездвиженный перед тобой на стуле, вроде бы и беспричинны были все эти потуги и волнения из-за…этого жалкого человека? Ты всегда забывал все плохое, когда начиналась белая полоса, но чтобы так, будто это ничего не стоило, — было слишком странным даже для тебя; при том и не совсем понятно, завершились ли все преграды на пути к чему-то, о чем было уже нереально думать, — усталость конкретно прибрала тебя. Однако умиротворение витало не только у тебя в душе, но и, на удивление, на фоне растений в убранстве, заставленной ими квартире, тем самым больше походившую на закрытый склад или коморку с цветами, тем не менее по-прежнему уютную даже для тех, кого настигнет смерть в скором времени. Эти мысли показались тебе сущим абсурдом, но ты не отрицал их верности. Сложно было представить, сколько усилий и упорства понадобилось для того, чтобы навести здесь такую красоту. Мириться было не с чем, оставалось только принимать уже пожатые плоды, что не могло не радовать и настораживать одновременно. В помещении наступила непривычная и умиротворяющая накаленность между обоими, в каком-то смысле, заложниками. Твое внимание поглощала миниатюрная оранжерея посреди неподходящей для содержания квартиры, каждой частью которой можно было бы любоваться вечно; а еще сделать снимок и поставить в рамку абсолютно для каждого уголка, что отходил от любого объекта. Это увлечение не могло удовлетворить себя само, если бы ты не решился походить возле причины своего восторга и уделить интерес довольно крупной рассаде лилий и маков. Занимательно также оказалось то, что та трагически убитая роза была в наличии всего одна, — «почему именно ты?» — ни с того ни с сего это показалось тебе малость паскудно и несправедливо, естественно, по отношению к ней же; будто она сама по себе заслужила кару своей случайной исключительностью, жестоко отобранная из-за пестрости перед чужими глазами, не играя никакой роли — пустая безугодная жизнь для ее творца, что не нашел в ней ничего, что могло бы помешать ему. Ее место приняла непонятная тебе злоба Лоуренса, источник которой ты пытался уловить. — они мои любимые, знаешь ли, — сначала мужчина нахмурился в каком-то замешательстве, а потом оно ушло в него целиком, переходя в застенчивость. — мне нравятся отождествленные ими качества и то, как они всегда вживаются в реальных людях, — он продолжил с прищуром, — и все же цветы сильно отличаются от людей; они навсегда чисты и не смогут осознать, когда лгут. Они просто прекрасно делают это и их нельзя винить, — а только наблюдать за их чистой, прекрасной бестиальностью, к которой будет грехом вмешаться. — закончил он весьма сникнуто, опустив плечи, виновато покосился в сторону. Вполне вероятно, что он вспомнил про розу. Тебе было интересно, что его могло так довести, чтобы он забыл этот, своего рода, постулат. Тебя изумила искренность Олеандра, даже сейчас, когда он сам был привязан, — это почему-то не злило его, чего ты не ожидал. Несмотря на всю новопоступившую информацию, стекающая кровь вместе с болью держала тебя в курсе о твоей бедной руке, в которую грозила попасть инфекция, если ничего не предпринять. С другой стороны, действительно ли он сделал это из-за какого-то зеркала, коему не находил применения? Ты сомневался, что его действия были движимы только исключительно злобой, в которую ты тоже не до конца верил, так как не знал, но пытался догадаться. И все, что он делает — это есть что-то большее, чем кратковременный импульс; он идет по неизведанному ему пути, круговорот которой затянул его по самое основание, не давая никаких подсказок на выход в этой необъятной тьме, — может, его можно было понять, как и всех пострадавших смертных, ничем от него не отличающиеся! И этот погруженный в себя кретин смеет самоненавистно осуждать, ранить и использовать тебя только потому, что твоя якобы вина — быть человеком, у которого нет прав на такую же бесстыдную и достойную жизнь, как у его беспомощных замен верных приятелей, чья жизнь просто ничтожна чтиться только в его покоях, не оставляя за собой ничего, кроме условной эхемифии под его циничным руководством, что существует только в его голове. Все это казалось неправильным по отношению к тебе, людям, да и странно ввязавшейся розе, попавшая под бесчестную горячую руку. А он, — он, который оставался нетронутым в своем маленьком мирке, наделенный индемнитетом под идиотской должностью ангела смерти, творя, мол, что-то прекрасное, во что могли переродиться бренные души в его ладонях. «Я заставлю спуститься тебя и твоих милых друзей на землю,» — чувство плавности и мягкости гладких листьев вышеупомянутых цветов разжигали твой гнев еще пуще, так как ощущение, будто эта приятная гладкость росла не сама по себе и что человек не мог бы быть таким же для того, кто живет ею, просто не могло не выносить мозг, в неких смыслах. Разве твоя рука не тот же чашелистик, в частности, нуждающийся в уходе, энергии и бережном отношении к себе? И он не испытывает угрызения совести, тихо-мирно сидя и ожидая вердикта твоих будущих командований; ни тени сомнений на его отрешенном, дергающем тебя лике. Замазанная и не до конца оттертая кровь была видна невооруженным глазом от кровати и зашатанной двери в ванную, все еще приоткрытую с прошлого выхода; и такое количество не могло протечь лишь из тебя. Единственный вариант показать ему равноценность и отличие человеческих жизней — смертью каждого, на кого он успел заменить на каждую людскую, чьи смел он погубить. Цветущие паразиты в твоих глазах кололи зрение больше, чем соринка на ветру. Ты неистово выдергивал каждый стебель с корнем, обламывая их и круша бутон один за другим. Рассады его фавориток сметались с почвой в пух и прах; а руки метали уже пустые кассеты из стороны в сторону, не желая прощаться с терзанием остатков ставшего месива, затемняя грязью застывшую кровь на полу. Разбору в этом кавардаке и в помине не намечалось. Любые звуки в любом случае бы подавлялись стуками и бряканьем древесины об холодную плитку с примесью размазывающейся землей и листвой. Ты лишь слышал свой звенящий в ушах гнев и собственные пинки по чему попадется. Но перепады случались, и в них можно было услышать что-то со стороны брошенного пленника. Настойчивые тычки и разбросы в беспорядке приобретали экстатический окрас с твоей стороны, — слишком увлекся и совсем забыл о своей руке; она точно не пришла в наилучшее состояния, скорее наоборот. Страх не на шутку заставил тебя вздрогнуть об одной мысли о гангрене и тому подобном; как минимум по наитию чувствовал, как земляные крошки распространились во время террора над растениями, о котором было и не слишком жалостливо вспоминать. По оставшемуся произволу, Лоуренс лишь тихо поерзывает на месте и чуть ли не мучаясь впопыхах, чтобы что-то сказать, но твой голос перечеркивает все его планы: — где антисептик, — волевой тон перебил чуть слышное бормотание в стороне твоего бывшего похитителя. Слезинки на его лице медленно скатывались по щеке, пока хранящий молчание блондин не подготовился, чтобы выдавить из себя слова, вероятно рассчитывающий, что подобные разрушения в его доме могут продолжиться, — перекись лежит у меня в тумбочке, — небольшой всхлип вышел из покрасневшего заложенного носа. Сам Ло неподвижно наблюдал за уходящим к кровати тобой вназирку с чуть припухшими глазами из-за слез. — прости за это, я просто подумал… — мужчина проглотил последние слова в шумном вздохе с явно сдерживаемым порывом эмоций, валандаясь и затягивая уже не действующую в приоритете его мысль, как только он примирительно отрешился в смятении. Оставалось только гадать, из-за чего Лоуренс не мычит и не телится, чтобы сказать что-то, ведь было по-настоящему любопытно оттого, что все его слова фактически не имеют вес в нынешнем положении. Хотелось заставить его говорить, чем бы в итоге это не оказалось, — было уже все равно, но интерес горел. Нывшие раны словно с самой памятью о них старались надавить на бездумного их хозяина, что вяло тащился к тумбе за лекарственным препаратом для обработки. Из двух ящиков, в верхнем как раз оказалось то, что было нужно — и не только: сподручно валялись там бинты и похожие колбочки, которые находились в ванной комнате. Даже если бы это были настоящие медицинские препараты, ты бы не стал рисковать и не пил бы их без всякого обозначения. Ты оторвал и сложил полоску из ткани, в последующем моменте которую обмочил антисептиком для обработки и протер по всему периметру сложенного куска прозрачным растровом, что пенился при контакте с кровью. Конечно, было больно и неприятно, но приходилось это терпеть для дальнейшей перспективы. Вдруг тобою не гаданно, текущую процедуру прервал шорох и голос со спины: — ты был очень красивым и напоминал цветущий аконит, — монотонно произнес Лоуренс сзади, затем возобновив обращение после секундной паузы. — я не должен был тебя ранить, прости. Я прежде не разбирал, но когда присмотрелся, то не мог не обратить внимание. Молчание повисло между растирающим тобою руку рядом с неубранной постелью мужчины с очевидно сбитым режимом сна (вместе с бинтами лежало снотворное, и из прошлого раза и по внешнему виду ты определил это) и тем, кто сейчас с безжизненным видом просиживался на знакомом стуле. В растерянности, основательно не упуская марлю из рук, ты циклически не желал прекратить дезинфицировать уже побелевшие от реакции раны; это было весьма неожиданно, но и парадоксально очевидно, что такой как он может сравнивать кого-то с цветком. Это даже было в пределах нормы, как ты посчитал. В конечном счете тема просто сдвинулась в сторону и это больше тебя не беспокоило. Единственное, что могло хоть как-то бросаться в глаза — это погром на полу, доходивший частично до кровати, с мертвыми и потоптанными лилиями и маками. Лилии последние покрывали все своими вытянутыми белыми лепестками, напоминая только что прошедший праздник; праздник смерти и следы твоей бури, — они означали неприятие и восклицание, доказательство больше для себя, чем для какого-то связанного парня или безмолвным беднягам-цветам, которым было абсолютно все равно. Несмотря на это, ты чувствовал вину перед ними, даже перед Ло, которому, как минимум, не понравилось то, что было сделано. И вот он: негодующий, бездейственный и обезоруженный, — просто стечение безвольного исступления, за чем и пришла его кара, оставив ему лишь тоску и обычного человека в маске разъяренного палача. Сейчас он выглядел так же, как и тот помойный скоп ободранных растений в белом и красном. Те белые пятна казались тебе подходящими к его сейчашней позиции, изучая неподдельную разбитость и внутреннюю деструктивность, вышедшую из, пускай, и гибельных и эгоистичных намерений, но и из независимого вожделения, от которого Олеандр бы, может и порочно, но достойно не отступал. Крах в той или иной мере постиг бы его, так или иначе; однако он бы не отступил, прямо как его настойчивое выражение, что наглядно струилось плоть до дрожащих от досады кончиков пальцев. Точно, — это был он сейчас, и только такой, как они. Хотелось проникнуть в эту концепцию и вырвать из нее еще не исчезнувший образец, чтобы внедрить ее в заглавляющую ими скобу цепи, что невольно подгребла их под себя и за собой. Как в сортере дополнить элементарное углубление для заключения указания. Это воплощение ты видел и хотел видеть в Лоуренсе на своеобразной творческой задумке, которая терроризировала тебя так же, как и все те эмоции, которые успел пережить во время пребывания здесь. Сдавливаемый в ладони помятый бутон поверженной лилии легко повреждался от ее напора, пока сам обладатель шел прямо к невозмутимому и скучающему светловолосому мужчине. Он, в свою очередь, подал признаки жизни, выпрямив спину и вопросительно посмотрел на лилию, что свободно болталась у тебя в руке. Достаточно ощутимо было для того, чтобы заметить небольшую его печаль от этого вида, но не слишком сильную, чтобы он придал ей большую окраску. Когда твой короткий путь подошел к концу, шаги прекратились и ноги замерли в неустойчивой стойке, которую то и дело поддерживали мотающиеся ступни в разные стороны. Ты не знал, что сказать и как тем более дословно преподнести то, что хотел. Ваше внимание будто ускользало от чего-то еще не образовавшегося, но оно было и знали о нем только вы, — то, о чем было сложно было разговаривать с незнакомцами, судьбы которых сплелись в таком неудобном моменте, вся суть чего и составлял эту связь. Как только он оглянулся вновь, неопределенное терпение вышло из-под контроля и ты взял его голову с такой крепко объятой хваткой, что услышал сдавленное мычание, которое чуть ли не вербализовалось в слабый писк. Распущенные белокурые локоны держали фасон среди припущенного серого пиджака с подпотевшей рубашкой, не встречавшей своей замены уже достаточно много часов. Его веки поднялись в изумлении, не успев среагировать, когда его лицо чуть ли не впритык столкнулось с удерживаемым между большим и указательным пальцем, находящиеся, в свою очередь, в согнутом в локте предплечье, сплющенный и измятый белый цветок. Как только для последнего все прояснилось, в лице читалось недоумение и недовольство на пренебрежение переживаниями к такому резкому жесту, но ты хотел, чтобы он четко понимал, на что указываешь. Фрустрация так и витала в воздухе не только рядом с Ло напротив тебя, но и сама она и источалась от тебя с зыбким удерживанием и головы, и цветка, ослабляемое неуверенностью. Вслед за этим Олеандр вскинул брови с постепенным осмыслением того, что происходит. — что? — попутный вопрос, очевидно, вырвался из него. Все замерло в леденящем и иступляющем бездействии, пока тебе в голову пришла идея получше, чем какое-либо объяснение в виде слов. Ты откинул и спустил хватку от светлой макушки, что под давлением качнулась назад и вернулась в нормальное положение вместе с корпусом тела. Мужчина опешил и не успел заметить, как пуговицы его клетчатой рубашки поэтапно, но быстро вылетели из петлиц под действием манипуляций твоих пальцев. Нельзя не молчать, но и бездействовать тоже нельзя, ведь ты зашел слишком далеко. Отложенный им на столе перочинный нож вышел из твоего кармана, взятый про запас во время обработки ран. Натянутая им ткань слабо болталась и частично открывала вид на боковую сторону торса. Когда парень заканчивал разглядывать из интереса торс и грудную клетку, лезвие прижалось к ней и не спеша поворачивалось по часовой стрелке. На лице Лоуренса читалась паника. По-видимому, он пытался сообразить причину этих действий, но больше отдавался в неконтролируемый испуг. Для тебя было понятным то, что смысла все это не имело, однако чувство незавершенности задумки и, не в полном объёме, по твоему мнению, кара не давало покоя. Сосуды должны быть готовы и лежать на ладони; прямо сейчас и без промедлений. В час, когда фаланги твоих пальцев твердо вдавили лезвие ножа прямо в кожу в области живота, из тела напротив вышел разительный для твоего слуха вздох; можно было услышать бешенное биение его сердца и скрежет сдавленных зубов, подавляющие иные звуки боли. Спешно сделанный надрез уже виднелся рядом с пупком, кровился и стекал струей красной жидкости вниз, в то время как Олеандр с недоверием смотрел не на надрез снизу, а на тебя и твои руки, держащие его бывшее орудие. Сложно было точно определить, что он испытывает по этому поводу, но его озадаченный вид вызывал какую-никакую долю жалости в смеси с тем, что его могло постигнуть далее. Долго не мешкая, еще один надрез выявился по твоей воли в зоне поперечной мышцы живота, тем самым забирая вдобавок несдерживаемый крик, помимо кровившейся плоти.Обжигающие болью порезы увеличивались в количестве с каждым разом, как лезвие ножа в долю секунды рассекало кожу стенающего блондина, слез которого уже не скрывались от навязчивых посторонних глаз. Ло в изнеможении откинулся назад на злополучном стуле и уже рыдал на протяжении какого-то времени, пока ранения разного калибра запросто расправлялись с его увеченным телом. Ты прекрасно брал в толк, когда будет достаточно. По прошествии нанесения энных ран, у онемевшего блондина уже полностью застыла мокрота в горле и засохли пролитые слезы, покинувшие истощенного израненного мужчину с опухшими глазами и губами, которые периодически подрагивали от различных значимых факторов. Тем не менее все прошло по плану и теперь ты удостоил себя вниманием взять негде заброшенный остаток лилии в руки, прикрыв им в пол кадра ноги мужчины, чтобы наглядно узреть то, чего ты тайно желал раскрыть еще тогда, когда увидел этого, вроде бы, безликого и хрупкого, снедаемого терзаниями человека. Твоя нежная улыбка расплылась по лицу, когда глаза устремляются на эту картину из крови и цветов. И все же было очевидно то, что он даже не обратит на это внимание, пока находится в таком состоянии. Поэтому ты решаешь заняться изначально поставленной задачей, которая растворилась в памяти в следствии всех событий, как ни странно, волновавших тебя временами больше, чем побег. Напоследок усыпая израненное тело чуть присохшими белыми лепестками, ты целуешь один из них и прикладываешь к одной из ран, сделанной на груди. Мельком всплывающая в визуальной памяти дверь, находящаяся за стеной основного помещения, томилась в холе уже с неподалеку озадаченно стоящим парнем, озаряемый величием обилия замков на противном заслоне к его свободе и уже утерянному забвению. Выругавшись про себя, с глубоко огорченным шоком, ты гневно выпалил ногу прямо в центр двери, в глубине души надеясь, что она обломится под твоей пылкой силой. Не теряя уже итак обратившееся в необозримое упоение время, парень резче чем ранее потопал в комнату. Нечуткие шаги без приступа ввалились с многочисленными стуками в допреть того тихое помещение с завалявшемся, обращённого в пленника блондина. Целивший к нему с расспросами, нельзя было не заменить его переменение: стоячая бодрая осанка с вытаращенными глазницами на его посыпанное, подобно елке в мишуре, тело в бурых и красных полосках. Внезапно ты начал потеть и уже замертво остановившиеся шаги не ступали дальше, как и мышцы твоего лица замерли в одном полевом и надзирательном выражении с притупившимся взглядом в одну иммобилизирующую точку будто бы фантастического представления. Ты не мог поверить своим глазам, когда увидел беспрестанно теребящиеся в свободных руках разорванные лепестки лилии, рвущиеся с каждым движением пальцев двух рук, соедененные в характерный жест подчинения. Прямо откликнувшееся внимание встретило тебя холодно и безучастно, будто именно ты затащил этого незнакомого человека к себе домой, а сам тот беспорочно предстал перед тобой в кипящем, но терпеливом ожидании. Оглушающий напряг пронзал твое тело под эгидой блесткого установленного созерцания, что проходило мимо тебя, но в то же время держалось на тебе. Лишь один непрерывный треск рвущихся лепестков прерывал немую сцену. Лоуренса абсолютно ничего не сдерживало, — это какая-то шутка? Ему удалось, или же что-то иное? Ранее обвязаные клейкой лентой к стулу запястья бесконтрольно скрели рубцы кожи и белые лоскутки на них, словно желая всадить их к себе в раны и тело. И Олеандру в этом процессе ничего не досаждало, даже твое появление, на которое он отреагировал с виду безразлично, лишь с угловой поглядкой рассматривал все вокруг, включая тебя.– ты правда думал, что пару слоев будет полно для меня? — скучающий тон не разбавлял потрясения, но его равнодушие к этому было заметно. — к слову сказать, ты прав, я полагаю, — врасплох заставшийся лепесточек стал последним пострадавшим на его туше в эту секунду, не брав в расчет остальные опавшие с него с момента его оживленности, рассекающую сырое помещение и твои атрофировавшиеся побуждения к чему-либо. С этим самым последним спавшим лепестком пришло другое, уже непохожее на те неведомые и нескончаемые ступени пертурбации, исходящие из ключевой ее части — Лоуренса Олеандра, — тот, который заставил погрязнуть в собственных зарытых червоточинах не только себя, но и другого угнетенного человека, что в результате не слишком-то отличались друг от друга. Разлад от такой безысходности показался бы слишком нелепым. Кажется, что он понял тебя, но ты не можешь точно утверждать, даже со всеми показателями. — ты будто дрожащая белая лилия изобилия на ветру, — приостановившись в изречении, ты подошел к нему ближе, — сорванная и прибранная ветром, разрываемая равнодушным миром, — ты прикоснулся к гладкой и холодной коже на горле, чувствуя ритм дыхания и обращая внимание на подрагивающие в горести губы.–И на знойный красный мак в лучах солнца, что осветит этот мир забвением и утешающей темнотой; он разложится вместе с трупом, с которым им суждено бытовать всю их оставшуюся короткую жизнь в гниении. — Ты толкал свои первые за момент воплощения слова, пока то ли сжимал, то ли просто проводил рукой по шее ненадолго. Ты подметил, как начинаешь краснеть и твои прикосновения становятся хаотичными: мягкими или грубыми; будь то в раене шеи или головы. В эту непонятную процедуру вступила третья, чужая рука, чья кисть обвила твое пястье пальцами, вдавила твою ладонь в бледную шею. Ты хотел было что-либо воскликнуть, но на деле уступил потоку эмоций, по которому все вполне комфортно устроилось, и только шмыганье перебило транс господства над подчиненным телом. — это моя вина, — еще один всхлип вырвался из носа первого. — спасибо. Несмотря на плач, мужчина говорил уверенно и сентенциозно, к тому же выдавливал слабую улыбку, которая была самой болеутоляющей в этот момент. Неловкие и подпитываемые печалью касания тянулись в неизвестном счете времени: за него ты успел полюбоваться на крохотный завал окровавленных белых и красных лепестков, которые окружали двух стоящих людей в безмолвном процессе из слез и сокровенных чувств, и каждый говорил о них без слов. Обое признали свою чудовищность и горечь зависимости в этот миг. Оба знали правду, и правду друг о друге. Сокровище, которое они нашли здесь. — не думаю, что смог бы сбежать от тебя и твоего маленького сада когда-либо, мой маленький принц.