the virgo vs. the c word

I know we've been over this, it's nothing new You're still gonna be leaving me here It's easier hating you than missing you But I don't wanna be feeling this way — Luke Chiang, Shouldn't Be

— Тебе лучше уйти. Том все еще сидит в изножье ее кровати, голый. Его одежда где-то в ее квартире, может быть, за пределами спальни, в коридоре, где он прижимал ее к стене, когда их терпение иссякло; они оба были слишком жаждущими, слишком нетерпеливыми. Тому нравится делать это с выключенным светом. В темноте нет ничего, кроме их дыхания друг на друге, кожи к коже, ногтей, царапающих его спину. Он говорит, что темнота усиливает ощущения, что бы ни имел в виду этот претенциозный придурок. Гермиона не предлагает ничего другого, оставляет свет выключенным, даже свой маленький розовый ночник. Потому что с выключенным светом она слепа ко всему, все сосредотачивается на ощущениях; видеть — значит верить, а она предпочла бы не верить во что-то ненастоящее. Невежество — это блаженство, так что лучше и дальше игнорировать очевидную проблему. Однако сейчас ее занавески отдернуты, окно широко распахнуто, и лунные лучи льются внутрь, как мед, купая все ее ошибки в ярком свете. Гермиона наклоняет голову, прищурив глаза в ожидании. Том зевает один раз, разминает шею, и вот оно — синяки в форме ее губ вдоль его горла, над адамовым яблоком, прямо над яремной веной, фиолетовые и красные, такие чертовски красивые на фоне его бледной кожи и… Ошибка. На одну блядскую ошибку больше. Гермиона закрывает глаза. Считает в обратном порядке от ста, как будто тепло у ее ног может превратиться всего лишь в сон. Не твой, Гермиона. Не твой. — Сначала передай мне сигареты. Она швыряет в него пачку и зажигалку. Пусть они прилетят ему в лицо. Он легко ловит их в руку и, наконец, поворачивается к ней лицом. Губы розовые и припухшие. На губах все еще виднеются жемчужинки крови после того, как она слишком сильно укусила его, пока кончала. Боевые шрамы, лениво думает она, хотя Тому нравится, когда она заставляет его истекать кровью. Она ненавидит его. Ненавидит то, как он красив, даже в темноте, при скудном освещении. Ненавидит то, как он заставляет ее себя чувствовать (горячей влажной теплой живой). — Знаешь, на улице идет дождь, — говорит он ей. Она бросает взгляд в окно. На небе ни звезд, ни облаков, только Луна — их свидетель. Небо чистое. Лжец. Его взгляд скользит по ее обнаженной груди, изгибу талии. Это обжигает. Боже. — Тебе и вправду лучше уйти, — повторяет она. На этот раз мягче, на грани мольбы. — Как жестоко, Гермиона, — говорит Том. — Ты что, заставишь меня выходить в грозу? Он протягивает руку, чтобы ущипнуть один из ее сосков, и она выгибается навстречу его прикосновению. Гермиона шлепает его по руке. Остановись. Остановись. Не совершай ещё одну ошибку. — Отвали, — выдыхает она, и Том щиплет ее, мудила гребаный. — Прекрати. Он прекращает. — Просто уйди, когда дождь утихнет, — тихо говорит она. Ее сосок все еще пульсирует. Каждое ее движение напоминает о влаге на внутренней стороне бедер. Снова. Гермионе ненавистно то, что он с ней делает. Они оба лжецы. Том наклоняется вперед, и она знает — он хочет обнять ее, прижать к себе и… — …не прикасайся ко мне. Он замирает. — Ты можешь заночевать здесь, — продолжает Гермиона, отводя глаза. Легко спутать кайф после оргазма с нежностью, и понять разницу между этими двумя вещами она еще не готова. Она не видит, как вытягивается его лицо, как на нем появляется холодность — ничего не выражающая, застывшая, как маска. Не хочет видеть. — Просто не… не делай ничего. Том ложится рядом с ней. Между ними целое море, плюс-минус несколько дюймов в ее двуспальной кровати. Космос. Рубежи. Видит Бог, она в них и нуждается. — Это все слишком, — говорит она через некоторое время. — Все, кроме секса, — соглашается Том. Они трахаются уже шесть месяцев, и ей ненавистно то, что она думает, что он лжет. Но, может быть, в этом лишь ее вина, и она просто углубляется в дерьмо, в которое углубляться не должна. Он смеется. Эти горькие звуки преследует ее до самого сна.

***

Гермиона не совсем уверена, что это такое. И не только потому, что она Дева, а это значит, что она ужасно, особенно сильно, боится ярлыков. Она просто… не знает, кто они друг другу. Кем они могли бы быть. Если бы они были моложе, то наверняка стали бы соперниками. Она бы разорвала его в клочья на выпускном вечере, а Том бы съел ее в ответ, пережевал бы всеми своими зубами. Чертовски блестящий человек, вот кто он такой. Но сейчас они учатся в колледже, и Том проводит лучшее время в своей жизни на юридическом факультете (психология и юридический менеджмент — придурок этакий). А в свободное время, когда он не втрахивает ее в матрас, Гермиона торчит в лаборатории, волнуясь о преддипломной подготовке по биохимии. Нет там места конкуренции. Том Риддл… популярный. Достаточно популярный, чтобы каждую неделю появляться на стене почета их университета. Парни умоляют его провести с ними еще одну ночь. Еще больше девушек клянут его после разбитых сердец. Том не делает различий, так он говорит. А она просто… она. Гермиона Грейнджер, девятнадцать лет, специальность — биохимия. Умная вроде бы, но недостаточно, чтобы быть уверенной насчет их отношений. Не помогает и то, что Том — приводящий в бешенство мудак с сомнительным отсутствием морали, который, кажется, искренне верит во все, что говорит, когда играет с ней в «Адвоката дьявола». Не помогает и то, что он бросает ей вызов, держит в напряжении, знает о биоэтике больше, чем она (а из них двоих именно она специализируется на естественных науках, помилуй ее господь). Не помогает и то, что он непримиримо жесток к другим (она однажды видела, как он почти разорвал на части своего подопечного, первокурсника), но никогда к ней. Не помогает и то, что он может улыбнуться ей, уделить долю секунды своего времени, и это психологическая война, снова и снова, бой за боем. Не помогает и то, что она больше ничего о нем не знает. И, может быть, она знает, как отсосать его член настолько хорошо, что заставляет его практически умолять и захлебываться ее именем. Может быть, она умеет так хорошо прыгать на нем сверху, что других девушек он уже не захочет. Может быть, она точно знает, как поцеловать его под ухом, чтобы заставить его вздрогнуть, прижавшись к ней, но… На этом все. Никакого постскриптума. Если она прищурится, то, возможно, их обмен близостью сможет сойти за жалкую имитацию дружбы, но она даже не знает, как он пьет кофе. Поэтому всякий раз, когда Джинни спрашивает ее, с чего все началось, Гермиона не знает, что ответить. Кто сказал, что у них вообще был какой-то особенный момент? Насколько она знала, это было просто медленное, естественное погружение в состояние колебания между правильным и неправильным, ошибкой и привычкой, незнакомцами и партнерами. Воплощение закона Мерфи. Встретились они на вечеринке братства, на котором все пошло наперекосяк. Том помешал Кормаку разбить гребаную бутылку виски о ее голову. А потом она прыгала на нем, пока не кончила дважды в том же коридоре, осколки разбитой бутылки «Джонни Уокера» были меньше чем в метре от нее. Тот конференц-зал в библиотеке, когда он трахнул ее на столе перед защитой его исследовательской работы, потому что нахуй этическую методологию. Минет после репетиции: его член в ее горле, у нее болят колени, они в самом центре сцены, на них желтые и красные огни. Быстрый перепихон за пределами лаборатории, после того как он принес ей ужин, потому что тогда она работала сверхурочно. Шлепки кожи о кожу, его яиц о ее задницу, эхом отдающиеся в пустынном коридоре. Так что для нее на самом деле не имеет значения, как они начинали. Это всегда вопрос о том, как, черт возьми, она каждый раз приходит к одной и той же точке? Как, блядь, она сюда попала? — Ох ебать, Риддл, — выдыхает она, когда он прикусывает ее шею, его язык скользит по тому самому чувствительному местечку, и она выгибается навстречу его теплу. — Не оставляй следов, — слабо требует Гермиона, но на этот раз он совершает нечто греховное, касаясь губами ее ключицы, и ей ничего не остается, как запустить пальцы в его спутанные волосы, чтобы притянуть его ближе к себе. Том снова укладывает ее на пол ее квартиры, прокладывая дорожку поцелуев вниз по телу. Ее губы кажутся разбитыми. Сколько раз успел затрезвонить ее таймер Помодоро? Дважды, пока они целовались, думает она. Может быть, трижды. Не получается вспомнить. Ее мозг отключается, когда Том прижимается губами к ее губам, когда все превращается в белый шум, когда она целует его в ответ — только страсть, никаких запретов. Их конспекты (Боже, у нее же тест завтра утром, что она делает?) лежат где-то далеко, на столе, и она отстраненно задается вопросом, где, черт возьми, она оступилась, что вместо того, чтобы заниматься, она лежит под ним, стонет, а ее трусики насквозь мокрые. Риддл просовывает руку ей под шорты и в белье, проводя по складочкам и… — Ты такая чертовски влажная для меня, Гермиона, — бормочет он, погружая палец внутрь нее. Сворачивает его в ней калачиком, находит то единственное местечко, от которого дрожат колени, мучительно медленно скользит внутрь и наружу. Он заставляет ее умолять сделать так еще раз, еще два, умолять о его члене прежде, чем она даже осознает это. — Риддл, пожалуйста, блядь, еще... Он ничего не говорит. Просто с пристальным вниманием наблюдает за Гермионой, за тем, как она крошится под ним из-за одного гребаного пальца, а его большой палец кругами обводит клитор — близко к нему, но все еще недостаточно. Том вынимает мокрый от смазки палец. — Открой рот, — говорит он, и, как чертовски хорошая девочка, которая никогда не сможет сказать ему «нет», она подставляет ему свой рот. Пробует себя на вкус на его пальце, обсасывая его дочиста, проводя языком по его костяшкам. Он отстраняется и завладевает ее ртом в поцелуе, пробует на вкус языком опустошающе нетерпеливо, жадно и по-собственнически. Том целуется как изголодавшийся мужчина, его губы жадно приникают к ее губам, крадя каждый вздох и стон, которые она выдыхает ему в рот. Его пальцы снова скользят внутрь, два из них медленно входят и выходят, похотливо хлюпая. — Блядь… Боже, Том, быстрее… Том быстрее засовывает в нее пальцы, вдавливая их в ее стенки как раз в тот момент, когда его большой палец проводит по набухшему клитору. Он стонет, когда она прижимается к нему: — Черт возьми, Гермиона, как ты можешь быть такой тугой? Я не могу поверить, что эта хорошенькая киска принадлежит лишь мне, — благоговейно шепчет он ей, и она такая мокрая, что влага стекает по ее бедру на деревянные полы квартиры, и этого все равно недостаточно. — Риддл, пожалуйста, — стонет она. — Умоляй меня, Гермиона. — Еще один, пожалуйста. Палец, — он добавляет еще один палец, и теперь ее трахает три, совершенно серьезно, растягивая ее, входя в нее. Он проводит кончиком ногтя по клитору, нежно царапая, в то время как его пальцы безжалостно сжимаются и вдавливаются в нее, и Гермиона почти кричит. Том делает один, два, три крутых круга вокруг клитора, и она вот так просто падает в пропасть. Она кончает в тот самый момент, когда начинает звонить ее телефон. — Не отвечай, — говорит ей Том. Он снова целует ее в шею, вываливая ее грудь из выреза тонкой майки. — Черт, Том, — стонет она, когда он берет сосок в рот. Телефон звонит по десятому кругу, когда она наконец протягивает руку, вслепую нащупывая мобильник. Том уткнулся носом в ложбинку между ее грудями, покрывая ее поцелуями с открытым ртом. Экран мигает. Звонок от Малфой аналитхим. — Блядь, — ругается Гермиона. Пару секунд смотрит на имя контакта. — Отвали, Том. Мне нужно идти. Она пытается оттолкнуть его, но это вялое усилие. Какого хера он так чертовски хорошо владеет своим ртом? — Сбрось, — говорит он, на этот раз все еще занятый другим ее соском, нежно посасывая бутон. — Черт, — причитает Гермиона, более настойчиво кладя руку ему на плечо. — Я не могу. — Скажи, что ты занята. — Т-ты, о-о черт, просто хочешь трахнуть меня… — Да, хочу. Так что скажи им, чтобы они отвалили и просто останься. Приоритеты, Гермиона. Приоритеты. — Все, прекрати, — она отталкивает его с большей силой. — Мне правда нужно сходить на этот ужин. Том отрывается от ее кожи, и он выглядит совершенно разбитым, губы распухли и в синяках, волосы растрепаны, раскраснелся. Она сглатывает при виде этого зрелища. — Я сам угощу нас ужином, — говорит он ей. Она ненавидит то, как на мгновение попадается на иллюзию, когда интерпретирует это как «останься со мной», вместо правды. — Нет, — качает головой Гермиона, — я обещала Малфою, что поужинаю с ним еще в прошлом месяце. Что-то меняется в выражении лица Тома. Доля секунды страстного желания, такого явного, прежде чем оно соскользнет в нейтральную, пустую маску, сплошь темные глаза. Наверное, ей все это мерещится. Гермиона натягивает нижнее белье и поправляет бретельки майки, когда он останавливает ее. — Значит, свидание? — блядский ледяной холод. — Э-э, — она не знает, что сказать. Он все еще смотрит на нее, лицо суровое. — Да, вроде бы? Она не знает, почему чувствует необходимость объясняться с ним, но она это делает и без умолку болтает о своих занятиях по углубленной аналитической химии и о том, как однажды пропустила важную лекцию, потому что сосала его член, и ей нужны были конспекты, а у Драко Малфоя были лучшие конспекты в группе, но только после нее, и он согласился отдать их ей только в обмен на ужин… — …они мне нужны, — заканчивает Гермиона. Том пусто смотрит на нее. — Ты идешь на свидание… — говорит он, — …прямо вот так. С мокрыми бедрами. Она смотрит на себя сверху вниз. Действительно, ее бедра все еще блестят, скользят, неприятно прилипая друг к другу. Перед собой она видит ни с чем не сравнимую выпуклость в его штанах, его член напрягается под серыми джоггерами. — Ради конспектов, да, — Гермиона встает на колени, указывая на его стояк. — Ты хочешь, чтобы я позаботилась об этом? Он встает. — Нет. Просто иди одевайся. Малфой, должно быть, ищет тебя. — Ты уверен? Ты ведь довел меня до конца и… — Если я дам тебе отсосать у меня сейчас… — говорит Том, глядя на нее совершенно серьезно, —…ты никуда не уйдешь в ближайшее время. Ее глаза вспыхивают. — Ты же знаешь, я могу закончить с тобой меньше чем за десять минут. — Да, и после этого я буду трахать тебя на твоем столе. Малфой был бы не слишком рад этому, тебе не кажется? Конспекты жалко. — Хорошо, — говорит она. — А теперь я пойду собираться. Возьми что-нибудь в холодильнике, если хочешь. — Я не останусь, — говорит Том. Он поправляет штаны и начинает собирать свои вещи, все его карточки и показания разбросаны между ее собственными. Несколько мгновений она пристально смотрит на их стол. Почему они вообще учились вместе? Что, черт возьми, она знает о законах о коммерческих сделках? И что он знает о промышленной биохимии? — Хорошо, — говорит Гермиона. — Тогда будь осторожен по пути. Том бросает на нее взгляд, не отрываясь от своих бумаг. Его взгляд на мгновение опускается вниз, к влажному пятну, все еще заметному на ее нижнем белье, и к блеску на ее бедрах. Затем улыбается. Милостивый бог, он улыбается ей. Эта крошечная ямочка у него на подбородке. — Спасибо, — говорит он. — Приятно тебе поужинать. Позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. И уходит. Когда она возвращается из душа, то обязательно надевает водолазку с высоким воротом. Риддл оставил засосы на шее и ключицах, слишком заметные и темные, чтобы их можно было скрыть ее скудной коллекцией консилеров. Ее бы никто не застанет за ужином с Драко гребаным Малфоем с чьими-то отметинами на ней. Однако, прежде чем уйти, она видит это. Его ежедневник. В кожаном переплете, потертый и поношенный, тот самый, без которого он никогда не выходит. Все еще на ее столе. Еще он оставил толстовку с капюшоном, свою любимую, на ее диване. И Гермиона знает, что он этим имел в виду. Он вернется. Она идет на свидание с Драко Малфоем в засосах, которые Том оставил на ее шее, и он вернется за своими вещами. Однако вернется он сам или нет, остается для нее вопросом. Эта мысль заставляет ее сглотнуть.

***

Гермиона Грейнджер (00:58): приходи Том Риддл (01:00): Он был настолько плох? Гермиона Грейнджер (01:02): да Гермиона Грейнджер (01:02): чертовски ужасен Гермиона Грейнджер (01:03): ты идешь или нет Гермиона Грейнджер (01:03): не знаю, стоит ли мне держать дверь открытой Том Риддл (01:04): Ты знаешь, что приду. Дай мне 10 минут Гермиона Грейнджер (01:07): ок Уловить слабость и отразить ее на портрете. Это выглядит примерно так. Ты еще не устала, Гермиона?

***

Она ходит не совсем ровно, когда входит на свою лекцию по философии религии в четверг днем. Это основной предмет, который она посещает вместе с Томом, даже если его корпус находится на другой стороне кампуса. Она без труда замечает его на месте в первом ряду. Драко сидит на несколько рядов дальше и смотрит, как она проходит мимо него, ухмыляясь ее неровной походке. Гермиона морщится. Что ж, то, чего он не знает, то ему не сможет навредить. — Тебе действительно нужно было так сильно бить? — Гермиона шипит на Тома, усаживаясь на свое место рядом с ним. Она вздрагивает, когда садится: ее задница все еще в синяках от отпечатков его ладоней с того утра. Он не торопился, когда шлепал ее по красной и ободранной заднице, перекинув ее через свое колено, пока она не стала умолять его позволить ей кончить. Он смотрит на нее, приподняв бровь и невинно моргая. — Я? — А кто еще? — она свирепо смотрит на него. Том многозначительно оглядывается через плечо на самодовольного парня всего в трех рядах позади них. Гермиона закатывает глаза. — Ты неисправим, ты ведь знаешь это, да? Его губы подергиваются, и она тоже не может сдержать улыбку, растягивающую ее губы, поэтому опускает голову, чтобы скрыть усмешку. — Я должен быть честен, Гермиона, — бормочет он ей позже, в середине их лекции. — Ложь тебе действительно не очень идет. — Хм? — она наклоняет голову ближе к нему. — Мы оба знаем, что тебе это понравилось. Ты практически умоляла меня об этом. Перегнулась через мое колено своей горящей задницей. Одна из его рук скользнула по ее бедру, мучительно близко к ее влагалищу, но и слишком далеко. Она вздрагивает. Ее белье снова промокло.

***

@blestrange поделилась новым постом в Instagram. [Описание изображения: «золотой час», кофейня у здания Колледжа менеджмента, Том напротив нее читает. На нем черный джемпер с закатанными рукавами. Вырез его джемпера слегка опущен, чтобы были видны края заживающего синяка у ключицы. На их общем столе разбросаны показания приборов.] устная практика с единственным и неповторимым <3 спасибо Отметка: @tomarlo Комментарии @tomarvolos: ты даже не притронулась к своим показаниям, как ты собираешься сдавать @braxmalfoy: И ВЫ НЕ ПОЗВАЛИ МЕНЯ? : (

***

Теперь ты видишь, Гермиона? Вы в разных мирах.

***

Гермиона уверена, что Том не должен находиться в этом здании. Не говоря уже о том, чтобы находиться рядом с ней в лаборатории. Предполагалось, что она будет работать над своим исследовательским экспериментом. Ей все еще нужно приготовить растворители, подготовить установку для вакуумной дистилляции, подготовить образцы. Вместо этого она наблюдает за ним. Он сидит на лабораторном столе напротив нее, просматривая материалы по курсу химии 140. Обязательное условие, которого ему, по-видимому, не хватало для получения специальности «Психология». Хотя часть ее убеждена, что он пошел на занятия только потому, что она совершила ошибку, небрежно упомянув о том, что она будет иногда преподавать там в качестве ассистента, и этот мудак хотел получить шанс сказать, что трахается со своим профессором. Она все еще пытается осмыслить это. Тот факт, что она отдала ему свои материалы. Свои записи. Свой экземпляр с комментариями, тот самый, который он попросил у нее несколько вечеров назад, когда она была слишком слаба перед ним, чтобы сказать «нет». И он… читает. Сидит там, просматривает ее записи и занимается своими делами, а она просто не понимает этого. — Тебя не должно было здесь быть, — прямо говорит Гермиона. Том даже не отрывает взгляда от показаний. Он просто поднимает руку с зажатой между пальцами карточкой-пропуском и машет им в ее направлении: — Я прошел с пропуском. — Ты управленец. — У меня есть друзья, Гермиона. Она прищуривается, чтобы лучше разглядеть удостоверение. Фармацевтический факультет — биохимия 3-СЕК2. Минерва Макгонагалл. — Друзья, да? — С привилегиями, — поправляет он, продолжая читать. — С пользой. Например, с такой, как свободный доступ в лабораторию. Ах, друзья с привилегиями. Знакомо. Гермиона уходит от него, чтобы взять свои дистилляционные колбы, стеклянные фиалы, дистилляционный аппарат. Она не торопится на складе, собирая все свои химикаты, ходит туда-сюда со своим изопропиловым спиртом и пропилбензоатом. Тщательно проверяет каждую стеклянную вещь на наличие трещин, хотя знает, что сотрудник этой лаборатории уже сделал бы это трижды, прежде чем она проверила бы все сама. И он все еще там. Сидит напротив нее. — Что ты делаешь? — прямо спрашивает она его. Том смотрит на нее так, словно она сошла с ума. — Разумеется, я читаю. — Я имею в виду… — Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь поймать остатки терпения. — Почему ты все еще здесь? — Чтобы почитать. — Ты можешь почитать в библиотеке. — Здесь тише. Без всех этих людей. — Риддл. — Что еще ты хочешь, чтобы я сказал, Гермиона? — он растягивает слова, голос низкий и вызывающий. — Мне умолять тебя позволить мне остаться? Наконец она встречается с ним взглядом, и не похоже, что он лжет, как будто искренне хочет остаться, хотя ей хочется стереть эту ухмылку с его лица. И это смущает ее больше, чем раздражает, потому что на самом деле она не хочет, чтобы он уходил. Она не возражает против его присутствия здесь. Это вызывает беспокойство. — Тебе следует уйти, — говорит она ему. — Я собираюсь задержаться здесь ненадолго, мне еще многое нужно закончить, и я не хочу, чтобы ты оставался дольше, чем тебе нужно… — Я не против подождать тебя, — обрывает ее Том. — Так что я почитаю здесь и останусь. Она изумленно смотрит на него. Какого хуя? — Я буду здесь до одиннадцати, — говорит она. — Тогда я подожду, — отвечает он намеренно медленно. Она ни за что не стала бы протестовать, если бы он не сказал это так, словно останется, несмотря ни на что. — Мне придется проводить тебя домой. — Что? — Неужели ты думала, что я позволю тебе вернуться домой в одиночку? — он недоверчиво спрашивает ее. — Гермиона, не говори глупостей. Они не друзья. Он звонит ей ночью, чтобы заняться сексом, и она идет к нему домой, и он трахает ее до тех пор, пока она не сможет ходить на следующий день, а иногда это она пишет ему смс, и когда он приезжает к ней домой, она отсасывает ему, пока его не начинает трясти, — вот что они такое. То, чем они должны быть. Она не знает, как это соотносится с тем, чтобы провожать ее домой. Но есть что-то, что кажется ужасно правильным, наблюдая, как он спокойно учится в месте, которое она называла своим. Что-то встает на свои места, когда она видит их отражение в тонированном зеркале лаборатории, вместе. Она думает «О, черт. Я в опасности». Потому что, несмотря на все ее усилия этого не делать, она хочет этого. — Ты пялишься. Гермиона резко отворачивается от Тома, щеки ее горят, голова повернута в другую сторону. Она не сводила с него глаз, наблюдая за сигаретой у него во рту, за тем, как он выпускает кольца дыма сквозь губы, пока они шли к ее квартире. Дело не в том, что она находит курение чертовски сексуальным, но в исполнении Тома это действительно не должно быть так привлекательно, как оно есть. Он ждал ее три часа. С ней. Какой бы подходящий предлог ни требовался в этой ситуации. Она работала в лаборатории сверхурочно, и он не оставил ее там. И это ощущается как поражение, признание неудачи, когда она понимает, что не сделала бы того же ни для кого другого, за исключением, может быть, его. У Гермионы будет болеть голова. — Просто… вся эта история с курением, — бормочет она, махая в его сторону. — Я этого не понимаю. — Хочешь научиться, милая? — Том бросает на нее взгляд и вынимает сигарету изо рта, чтобы предложить ей. — Я могу тебя научить. — Нет! — она хмурится на него, и у него хватает наглости смеяться над ней. Она ненавидит, насколько по-мальчишески он выглядит в таком виде, с явным весельем на лице. (не испытывает ненависти из-за того, что это она делает его таким) — Я бы скорее снова трахнулась с Малфоем, — говорит Гермиона. Глаза Тома при этом темнеют, совсем ненадолго — небольшое изменение, которое она скидывает на… тени. — Как хочешь, — пожимает он плечами, снова поднося сигарету ко рту. Она красиво ложится на его нижнюю губу, вдавливаясь в ее пухлость, и Гермиона почти спотыкается от непреодолимого желания поцеловать его в синяки, ощутить вкус пепла на его губах, который грозил настигнуть ее. — Разве это не… противно на вкус? — спрашивает она через некоторое время. — Я имею в виду курение. Риддл останавливается, глубоко затягиваясь сигаретой. — Ты хочешь узнать? — Да. Он полностью поворачивается к ней лицом, пристально глядя на нее. Оценивающе. Делает еще одну затяжку, не сводя с нее глаз. Затем он быстро оглядывает их окружение, с обеих сторон, подходит ближе к Гермионе. Одним быстрым, плавным движением он обнимает ее за талию, притягивает вплотную к своей груди, прижавшись губами к ее губам. Он выдыхает в ее приоткрытые губы, и у нее слабеют колени. Том целует ее, нежно скользя языком по выступам ее зубов. Она все еще пытается проглотить дым, который он вдохнул в нее, когда он захватывает ее нижнюю губу своими, слегка посасывая, и у нее кружится голова. Когда она касается его языка своим, он на вкус как пепел, но он так нежен с ней, что у нее начинают подгибаться пальцы на ногах. Он никогда раньше так ее не целовал, отстраненно думает она. Не целовал ее просто так. Гермиона забывает, где они находятся. Просто наслаждается ощущением его губ на своих, приторным дымом между ними, пеплом у себя во рту. Он слегка отстраняется. Ее губы кажутся скользкими от слюны, припухшими, и в этот момент его вкус полностью принадлежит ей. Когда она переводит взгляд на него, его зрачки расширяются, в них почти не осталось зеленого колечка. — Скажи мне, это невкусно… — насмешливо бормочет он, — …милая? Он ухмыляется ей в губы. Она отталкивает его. — Какого хрена, Риддл! — говорит Гермиона, прежде чем поморщиться и понизить голос. Он выглядит совершенно беззастенчиво, этот придурок. — Мы на улице, — шипит она на него. Он смотрит на нее холодно, невозмутимо. — Ну и что? Ты хотела узнать, — он поднимает сигарету в ее направлении, все еще наполовину зажженную, свисающую с его пальцев. — Я не просила тебя целовать меня! — И поцеловала меня в ответ. — говорит Том. — Это было хорошо? Гермиона свирепо смотрит на него, не обращая внимания на то, что ее щеки все еще горят. Не обращает внимания на то, что Том наблюдает за ней, и, хотя он выглядит ужасно самодовольным, он весело улыбается ей. Черт, он действительно выглядит… довольным. Дразнится и шутит над ней. Она не знает, что с этим делать. Это все равно что смотреть фильм ужасов, в котором что-то вот-вот пойдет не так. — Тебе не обязательно было целовать меня, — бормочет она себе под нос, идя впереди него. — Ты мог бы просто сказать мне, что на вкус это как пепел. Конечно, он слышит ее. Риддл легко догоняет ее. — Но я хотел этого. Она замолкает. У Гермионы нет на это никакого ответа. Потому что она знает, каково это — хотеть. Знает гравитацию, которая, кажется, беспомощно тянет ее к нему, неоспоримое притяжение, когда Том Риддл рядом, как Луна вокруг своей планеты, на орбите. Но желание — это одно, и совсем другое, что он так легко поддается этому, что он может целовать ее, затаив дыхание, и улыбаться ей, и провожать ее домой просто так, в то время как она все еще застревает там, на их простынях, под кайфом от оргазма, пытаясь понять, насколько постоянно и реально то, что он там, рядом с ней. Она отстает, пока он не оказывается на несколько шагов впереди нее. Позволяет ему отвести ее обратно домой. Гермиона не понимает, что он пытается сделать сейчас и зачем вообще это делает. Неопределенность всегда, черт возьми, самая худшая часть всего этого, потому что в промежутке между этим изменчивым состоянием и тем, как он тянет ее на более безопасную часть улицы, когда мотоцикл проносится мимо них на запрещенной скорости, с ней остается острое чувство надежды. Маленькая частичка того, что, возможно, для них есть что-то большее. И что бы она ни делала, это чувство неизбежно. Все, что ему нужно сделать, это оглянуться на нее, протянуть руку и переплести свои пальцы с ее. Ни названия, ни ярлыка, ничего. Просто тепло, о котором, она уверена, она пожалеет, когда наступит утро. Молчание нарушает Том, когда они всего в десяти минутах пути от ее квартиры. — У меня есть вопрос, — говорит он ей. Он все еще держит ее за руку. — Да? — Подходящий человек, неподходящее время, — размышляет он вслух. — Что ты об этом думаешь? — Это звучит как полное дерь… Гермиона прерывает себя, чтобы обдумать это. Риддл бросает на нее взгляд, когда она замолкает. На его лице читается легкое любопытство, и это заставляет ее чувствовать себя пойманной. — Я думаю… — тихо говорит она через несколько минут, осторожно. — …что такое может случиться. Встреча с подходящим человеком в неподходящее время. Они сворачивают за угол. Гермиона узнает прачечную напротив своего многоквартирного дома, в нескольких кварталах отсюда. Рука все еще в его руке. Он сжимает ее ладонь, давая понять, что все еще слушает. Ее шокирует, что она никогда не сомневалась в том, что он прекратит. — Но я думаю, что это также во многом зависит от человека. Я имею в виду, от того, что он решит. — Независимо от того, прав этот человек или нет? — Нет, — не соглашается Гермиона. — Нет? В пространстве между ними нависает опасная нежность, пахнущая уязвимостью. Она задается вопросом, знал ли Ньютон пределы гравитации, потому что сейчас она невесома, ее рука идеально лежит в его руке. Вероятно, нет. Именно этот момент кажется невозможным сам по себе. Она задается вопросом, действительно ли она сейчас думает о Томе. — Я думаю, человек сам должен решить, — продолжает Гермиона. — Подходящее ли сейчас для него время. И стоит ли идти на это, даже если кажется, что сейчас неподходящее время. Том смотрит на нее оценивающим взглядом. Задумчиво. Это приводит в замешательство, что все его внимание целиком сосредоточено на ней, когда они не трахаются. — Понятно, — тихо говорит он, оценивая. — И что могло бы оправдать потраченное впустую время? Они остановились перед ее многоквартирным домом. Холодно, и она дрожит, но Гермиона не совсем уверена, из-за ветра ли это, или из-за Тома. Его гребаная рука все еще держит ее, блеск его темных глаз, нехарактерно мягкий, когда он спрашивает ее. — Я не знаю, — честно говорит она ему. Том моргает, глядя на нее, потом смеется. Глубоко и насыщенно, такой насыщенно, что его голова запрокидывается вверх, к одинокому уличному фонарю возле ее дома. Лампа освещает его бледным желтым светом: очертания скул, прямой разрез острого носа, аристократическую линию подбородка и эти мягкие морщинки в его глазах, когда он смеется, смеется и смеется. От этого захватывает дух. После этого они замолкают. Гермиона притягивает ее руку к себе и не обращает внимания на то, что ей сразу же не хватает тепла его ладони, прижатой к ее ладони. — Ты такое наслаждение, Гермиона Грейнджер, — говорит он ей. Его взгляд устремляется к зданию позади, на пятый этаж, в ее комнату. — Уже поздно. Тебе следует пойти домой и отдохнуть. Она действует под импульсом, когда решает, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Еще нет. — Не хочешь поужинать со мной? — выпаливает она. Ебаное все, Гермиона. — Я имею в виду, не поужинать, — лепечет она. Занервничала внезапно. — Поесть рамена, может быть. И остатки жареного риса. Это меньшее, что я могу сделать, я ведь задержала тебя допоздна, и тебе даже пришлось проводить меня обратно и… — Я бы хотел поужинать с тобой, Гермиона, — мягко прерывает он ее. Затем у него звонит телефон. Несколько мгновений они удивленно смотрят друг на друга, прежде чем он извиняется и отвечает на звонок. Он отходит от нее на несколько футов, но она слышит обрывки разговора. — …на вечеринке братства? Сегодня вечер четверга, — помрачневший Том хмурится в свой телефон. — Послушай, Малфой, у нас показательный судебный процесс завтра днем. Гермиона задается вопросом, стоит ли ей остаться. Подожди, говорит ей Том одними губами, держа телефон на расстоянии. Стоит. Может быть. — …я пытаюсь, Том, — практически кричит мужчина на другом конце провода. Она ясно слышит это с того места, где стоит. — Но она просит тебя. — Белла? Отлично. Я буду там. Я заберу ее, просто… — Том обрывает себя. — Скажи ей, чтобы оставалась на месте. И хотя он пожимает плечами в той бесцеремонной, уверенной в себе манере, которой, как она знает, он в идеале овладел, он все еще выглядит обеспокоенным. Тоже устал. Она задается вопросом, кто же такая эта Белла, раз он… так беспокоится за нее, так сильно. Уже почти полночь. Том заканчивает разговор. — Тяжелая ночь? — сочувственно спрашивает его Гермиона. Он качает головой. — Просто нужно кое-где быть. Мы можем поужинать в следующий раз. — Куда ты поедешь? Риддл удивлен ее вопросом. — К другу. Мне нужно побыть с ней на ночь. — Хорошо, — сглатывает она, демонстративно отводя взгляд. Ей стыдно, что она спросила. Она не знает, почему горечь оседает у нее на кончике языка. — Береги себя. — Хорошо. Он поворачивается к ней спиной, собираясь оставить ее там, даже не попрощавшись. Гермиона дает себе еще три секунды, чтобы обдумать это, но вопрос остается на месте, настойчиво теребя ее губы. — Подожди, Том… То, как он останавливается, оглядывается через плечо, чтобы немедленно посмотреть на нее, не должно вызывать у нее тех чувств, которые она испытывает. Как будто он сделал бы все, о чем бы она его ни попросила. — А что насчет тебя? — Меня? — Твой вопрос. Подходящий человек, неподходящее время. Что ты об этом думаешь? — Ах, это… Том, все еще оглядываясь через плечо, улыбается ей. Улыбается ей так искренне, так непринужденно, с той спокойной уверенностью, которую он носит как вторую кожу. Улыбка, которая — несмотря на все его многочисленные маски, от нейтральной и невыразительной до холодной и насмешливой, на самом деле похожей на него — заставляет что-то гореть у нее внутри. — Все просто, — отвечает он ей, повышая голос. — Если это неподходящее время, был ли это вообще подходящий человек? Он машет ей и уходит.

***

@tomarvolos добавил историю. [Описание видео: вечеринка в баре «Speakeasy» за зданием общественных наук, все освещено красным светом, на заднем плане играет SZA. Кто-то держит телефон Тома, снимает, и он появляется в камере вместе с Абраксасом, сидящим за маленьким баром, хотя и немного пошатывающимся. Он одет во все черное, рукава его облегающего джемпера закатаны, обнажая напряженные предплечья, его обычно идеальные, как по учебнику, локоны прилипли ко лбу от пота. Человек, снимающий происходящее, спотыкается и роняет телефон. Кто-то ловит его, скорее всего Абраксас, и продолжает снимать, направив камеру на кудрявую девушку с накрашенными красным губами, темными тенями для век, в крошечном черном платье, из-под которого видны длинные ноги, и Тома, протягивающего к ней руки. — Черт возьми, Белла, ты напилась, — стонет Том, когда ловит ее. — Я… Я веселюююююююююююсь, — мямлит она. — Не будь таким занудой, Томми. Давай еще по шоту! — Не падай, — строго говорит он ей. Белла усмехается и устраивается у него на коленях, обвивая руками его шею. Его руки инстинктивно обхватывают ее за талию, и он притягивает ее тело ближе к себе, к своей груди. — Ты собираешься довести меня до аневризмы, — бормочет он. Абраксас, все еще протягивающий к ним телефон, громко смеется. Белла поворачивается у него на коленях, чтобы прижаться щекой к щеке Тома. Том морщится. Камера фиксирует, как сгибаются его предплечья, когда он крепче прижимает ее к себе, чтобы она не упала. — Ну же, мой лорд, — поддразнивает она, поднося к его губам рюмку текилы с соленым ободком. — Одну стопочку. — Наш постановочный судебный процесс все равно перенесли, — ободряюще говорит Абраксас из-за камеры. Том пристально смотрит в камеру, прежде чем снова повернуть голову в сторону Беллы и приоткрыть губы. Она посылает злобную ухмылку Абраксасу, прежде чем поднести рюмку ко рту Тома. Он отбивает удар одним быстрым движением, сухожилия на его шее отчетливо видны, когда он откидывает голову назад. Белла кладет дольку лайма себе в рот, и он обхватывает ее сзади за шею, приближая ее лицо к своему, когда берет лайм в рот из ее рта. Грустно говорить, что я уже твоя, — поет НИКИ на заднем плане. История заканчивается.] @grangerione понравилась ваша история. @grangerione (8:30): надеюсь, у тебя не очень сильное похмелье, лол

***

Забавно, что ночь приносит так много иллюзий, о наличии которых ты никогда не подозревал. Сейчас три часа ночи, а она почти не спала, ее ладонь все еще покалывает, и она гонится за призрачным ощущением руки Тома на своей. Гермиона помнит, как целовала его, вдыхая дым с его губ. Думает о том, как он улыбался ей. Может быть, нет подходящего времени, а только та часть ночи, когда они трахаются вдвоем. Может быть, нет подходящего человека, просто он выбивает воздух из ее горла, когда она кончает так сильно, что теряет сознание. Может быть, нет неправильного времени, просто момент одного на двоих сердцебиения, когда она скользит вниз по его члену, и они оба синхронно стонут. Может быть, нет никакого неправильного человека, просто Том остался с ней в лаборатории абсолютно без всякой причины, он проводил ее домой, хотя в этом не было необходимости, и она стала безнадежной жертвой всего этого. Оказывается, самый верный и быстрый способ разочароваться — это открыть Instagram, пока ты все еще под кайфом от надежды и «может быть». Скажи мне, Том, ты того стоишь?

***

Это неправильно неправильно неправильно неправильно неправильно. Проблема в том, что Гермиона считает себя драконом, и она копит все свои маленькие ошибки (обижаться из-за Тома Риддла, думать о Томе Риддле, приходить к Тому Риддлу, намылить, сполоснуть, повторить), как груду золота, и это гноится внутри нее, пока она говорит себе «Это нормально, потому что это просто привычка, верно? Ты можешь избавиться от привычек». Но, эй, включи вдохновляющую музыку: что-то там что-то там, от вредных привычек трудно избавиться, ла-ла-ла, что-то там что-то там. Да. Ну и что, черт возьми? Что еще ты можешь сделать, если они заставляют тебя чувствовать себя живой? Что делать, когда они — единственный способ почувствовать себя желанной? Гермиона не может найти в себе сил пожалеть о том, что трахнулась с ним. Пожалеть о нем. Даже если это причиняет боль. Потому что, блядь, неужели это так приятно? Том обнимает ее за талию, его горячий член в ней, и все вокруг — теплая кожа, скользкая от пота. Он не торопится, этот кусок дерьма. В зеркале все происходит как в замедленной съемке: румянец на ее вздымающейся груди, когда он медленно входит в нее, его член влажно блестит, ее тугое влагалище растягивается, чтобы принять его. Он прижимается к ней бедрами томно, глубоко, целеустремленно, и она чувствует, как каждый гребаный дюйм его члена входит в нее, и, Боже, как ему удается так чертовски хорошо растягивать ее? Она в таком дерьме. Такая трахнутая, такая сытая, такая сытая… Цельная. — Я ненавижу тебя, — выдыхает она, обнажая шею, когда он хватает ее за волосы, чтобы грубо откинуть голову назад, так, как ей это нравится. Заставляет ее наблюдать за ними в зеркале, за тем, как ее груди подпрыгивают вверх-вниз, когда он входит в нее. — О, нет, ты этого не делаешь, милая, — хрипло шепчет он ей на ухо, входя в нее сильнее. Она уверена, что он будет трахать ее до последнего вздоха. Ее влагалище насквозь мокрое, непристойно растянутое, набухший клитор умоляет, чтобы к нему прикоснулись. — Дай это мне, Гермиона, — шепчет он ей в шею, впиваясь зубами в кожу, готовый разорвать ее. Она медленно опускается обратно на его член, не сводя с него глаз в зеркале, и они такие чертовски холодные. Так холодно. — Пошел ты, — шипит она. Это звучит слабо, но это полностью ее вина. Глаза Тома вспыхивают, и он отвечает толчком бедер, и он оказывается так, блядь, глубоко… Он кладет руку ей на грудь. — Позволь мне это, Гермиона, — шепчет он. — Позволь мне владеть тобой. О чем ты на самом деле просишь, Том? Градация смысла. Нюансы. Должно быть что-то еще, думает она, но его пальцы обводят ее клитор, надавливая в самый раз, и она умоляет, плачет, она всхлипывает, черт, да, пожалуйста, черт, Боже, Том… Конечно, она развалится на части в его объятиях. Но прежде, чем сделать это, она пристально смотрит на них в зеркало. Она видит, как ее влагалище, все еще влажно блестящее, растекается по его толстому члену. Его губы ласкают ее горло. Блеск белых зубов, впивающихся в кожу. Видит момент, когда она сдастся. Видит, как он проводит ее через все это. Он берет, и он берет, и он берет. Все еще не его.

***

Том Риддл (22:00): Придешь? Гермиона Грейнджер (22:05): сейчас? Том Риддл (22:06): Ты нужна мне. Гермиона Грейнджер (22:06): один час … Том Риддл (19:00): Сегодня вечером? Гермиона Грейнджер (19:30): не могу, собираюсь работать всю ночь Том Риддл (19:45): Почему? Гермиона Грейнджер (19:46): еще 2 лабораторных работы из-за Тома Том Риддл (20:00): Хочешь, я пойду с тобой? Гермиона Грейнджер (23:11): (Геопозиция прикреплена) я все еще здесь, если ты хочешь потусоваться или позаниматься Том Риддл (23:14): В пяти минутах езды. … Том Риддл (20:00): Дерьмовый день. Я в пути. Гермиона Грейнджер (20:01): дверь открыта И хотя Гермионе это нравится — иллюзия того, что она нужна Тому Риддлу и он заботится о ней, — она предпочитает оставить все как есть. От нее требуется слишком много усилий, чтобы напоминать себе об обратном, когда она находится во власти его доброты, какой бы редкой она ни была. Вернуться на круги своя очень просто. Там она просто целует его, затаив дыхание, когда он зажимает ее запястья у нее над головой. Выгибается навстречу ему, когда он грубо трахает ее, пока она не кончает на его член. Там она наклоняется к нему и играет со своими сосками, в то время как он сжимает пальцами ее задницу, насаживаясь на нее всей своей длиной, пока она не заплачет. Круги своя — это все вот это и ничего больше, просто обмен телами, теплом и удовольствием. Ей приходится бороться, чтобы вспоминать, кто они такие. А память — непостоянная, коварная штука. Так кого, черт возьми, Гермиона обманывает? Привязанность Тома Риддла с таким же успехом могла быть ловушкой. Выхода нет, как только ты попробуешь ее на вкус, уже не отпустишь.

***

В середине семестра, прямо посреди экзаменационной недели, Том не появляется на ее уроке. Логично, что Гермиона знает, что у него все еще есть свободные окна на этот предмет, но сейчас промежуточные экзамены, и все ее лекции, особенно эта, были на высокие баллы, и она… волнуется. Поэтому, вопреки всему своему здравому смыслу, она звонит ему. —Где ты? — спрашивает она, когда он отвечает после девятого гудка. —Ты пропустил мое занятие сегодня. —…черт возьми, Бракс, я думал, я говорил тебе не звонить сегодня, — рычит он хриплым и надломленным голосом. —Это Гермиона. —Зачем ты мне звонишь? — его тон меняется. Ее желудок сжимается. У нее есть подозрение, что она приняла неправильное решение. —Тебя не было сегодня на лекции. —У меня все еще есть свободные окна, — в его голосе слышится грубость, которой обычно нет, раздражение. —Это все? —С тобой… — Гермиона неуверенно замолкает. —…все в порядке, Том? Ты болен? Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, что можешь просто… —Ты ко всем так вторгаешься или это просто я особенный? — язвительно спрашивает он ее, и она на долю секунды вздрагивает от прозвучавшего в его голосе презрения, а затем приходит в ярость. —Ну извини, что спрашиваю о твоем самочувствии, — выпаливает она. —Но простого «да» или «нет» было бы достаточно, Риддл. —Тогда нет, мне ничего не нужно. Ты закончила? — он говорит ей, слова остры, как бритва. Хорошо, Гермиона. В последний раз. —Ты в порядке? — она переспрашивает, потому что чертовски упряма и не может принять уклонение от ответа. Том резко выдыхает на другом конце провода. —Ты расспрашиваешь всех своих отсутствующих студентов, как у них дела, или только тех, с кем трахаешься? При этих словах она замирает. —Какого черта с тобой не так? Она кипит от злости. Ладно, может быть, он был единственным студентом, которому она позвонила специально, чтобы спросить о том, где он находится, и, возможно, это было переходом их границ, но с каких это пор он начал заботиться о границах? Отстраненно она понимает, что, возможно, причина, по которой он так сильно ранит ее сейчас, заключается в том, что прошло шесть месяцев, плюс-минус, и она никогда раньше не сталкивалась с такой жестокостью с его стороны. И Гермиона ненавидит себя за то, что, черт возьми, забыла, каким непоколебимо жестоким он может быть. Ненавидит за то, что она думала, что у нее будет привилегия быть избавленной от этого. Не понимает, почему именно сейчас, за все это гребаное время. —Мне жаль, — немедленно говорит он. В его голосе звучит искреннее сожаление, раскаяние, но все равно это причиняет боль. —Это был удар ниже пояса. —Ты пропустил сегодня контрольную, которая стоит пятнадцать процентов от твоей оценки, — холодно говорит она ему. —И, если ты не болен, я не могу позволить тебе пропустить ее. —У меня жар. Я наверстаю упущенное до конца семестра. —Выздоравливай скорее, — говорит она и уже собирается закончить разговор, когда кто-то говорит с его линии со стороны. —Том? Ты возвращаешься в постель? — раздается издалека тихий голос, легкий и женственный. Ее кровь превращается в лед. Голос Тома, немного далекий, приглушенный, но достаточно отчетливый. Белла, дай мне десять минут, хорошо? Верно. Том Риддл — гребаный лжец. Как она могла забыть? —Я надеюсь, у тебя спадет температура, — бесцветно произносит Гермиона. —Гермио… Она вешает трубку прежде, чем он успевает произнести ее имя. *** Том Риддл (16:02): Гермиона. Мне жаль. Гермиона Грейнджер (16:10): за что ты извиняешься? Том Риддл (16:15): За то, что было раньше. Гермиона Грейнджер (16:20): что насчет этого, лол, все в порядке Том Риддл (16:22): За то, что набросился на тебя. Том Риддл (16:23): Это было по-мудацки. … Гермиона Грейнджер (19:30): тебе не за что извиняться Гермиона Грейнджер (19:30): но все равно спасибо Гермиона Грейнджер (19:31): я переступила свои границы Том Риддл (19:32): Ты этого не сделала. Гермиона Грейнджер (19:33): ты был прав. я не спрашиваю всех своих подопечных об этом Гермиона Грейнджер (19:34): так что я тоже прошу прощения, если доставила тебе неудобства или что-то в этом роде Гермиона Грейнджер (19:35): я навязчивое дерьмо, да Том Риддл (19:36): Я не возражаю. Я не против. … Том Риддл (20:45): Ты придешь сегодня на вечеринку? Том Риддл (20:45): Я хочу загладить свою вину перед тобой. Гермиона Грейнджер (20:50): нет, я остаюсь дома. Том Риддл (21:00): Хорошо. Тогда в следующий раз. *** Она лжет ему и все равно идет на вечеринку. Гермиона не знает, почему она лжет, но она уверена, что хочет, чтобы ему было больно. Даже если всего на мгновение. Хочет, чтобы он пожалел о том, что поверил ей, хочет, чтобы он усомнился в том, насколько сильно она ему доверяет. Хочет, чтобы он пожалел о своей заботе. Гермиона видит его раньше, чем он ее. Он входит с гримасой на лице, как будто предпочел бы быть где угодно, только не здесь, в окружении двух других людей. Абраксаса Малфоя она легко узнает из-за фирменных льдисто-светлых волос, длинных локонов и ярких штанов. Она сразу же отшатывается, когда видит другую девушку, Беллу. И, несмотря на то что она видит лишь мельком, она видит достаточно. Она видит короткую юбку Беллы, обтягивающую кожу, белый топик и руку Тома, в защитном жесте обхватившую ее за талию. Он ведет их к импровизированному бару в дальнем от нее конце комнаты, и Гермиона не может побороть клокочущую ревность, которая бурлит у нее внутри. Она снова переключает свое внимание на мужчину позади нее, который держит ее за бедра, прижимаясь к ее заднице в такт музыке — Драко. —Обними меня крепче, — шепчет она ему, и он делает это. Она точно знает, в какой момент Том замечает ее, потому что ее спину начинает покалывать от осознания того, что он смотрит на нее, от того, как остро ее тело реагирует на его присутствие. Гермиона заставляет их повернуться, ее и Драко, и встречается взглядом с Томом. Она ухмыляется, и его взгляд становится жестким. Гермиона поднимает руки, чтобы обвить шею Драко сзади, притягивая его еще ближе к себе, и двигает бедрами. Она подпевает музыке, все еще глядя на Тома. Я знаю, ты все еще думаешь обо мне, одними губами поет ему Гермиона. Она снова прижимается задницей к бедрам Драко. Глаза Тома сужаются при виде этого, при виде рук Малфоя, скользящих по изгибам ее тела, по этой обнаженной коже под коротким топом. Ты все еще думаешь обо мне? она наклоняет голову и чувствует губы Драко на своей шее, тепло впитывается в ее кожу. Том сжимает челюсти, вены на его шее проступают от разочарования, когда он смотрит на них с другого конца комнаты. Все еще наблюдает. Последний удар. Ты будешь думать обо мне, одними губами пропевает она ему в последний раз, и после особенно жестокой улыбки Гермиона снова поворачивает голову к Драко и запечатлевает его губы в поцелуе. Боковым зрением она видит, как выражение лица Тома сменяется гневом, на долю секунды обнажаются зубы, прежде чем он допивает напиток из своей чашки. Он уходит. Она улыбается в ответ на поцелуй и закрывает глаза. Гермиона уходит после поцелуя и прячется в санузле, сидя в керамической ванне. Конечно, Том находит ее. Он всегда ее находит. Он стоит у двери, бесстрастно наблюдая за ней. Его взгляд на мгновение скользит по ее губам, которые все еще припухшие и блестят от слюны, но они — чистый холст, ничего не выдающий. Она вытирает рот тыльной стороной ладони. Гермиона принесла с собой в ванну бутылку соджу. Она поднимает бутылку в его направлении: —Хочешь немного? Том качает головой. Она пожимает плечами. Она делает большой глоток из горла, откидывая голову назад, к кафельной стене, когда глотает. —Я думал, ты не собираешься приходить на вечеринку. —Я передумала. Том подходит ближе, садится на край ванны, рядом с ее согнутыми коленями. Она отводит от него глаза, и он берет ее за подбородок двумя пальцами, чтобы заставить ее встретиться с ним взглядом. Он выглядит… спокойным. Обманчиво так. —Из-за Малфоя? — он спрашивает нейтрально, но ей лучше знать. Она слышит там темноту. —Может быть, — беспечно говорит Гермиона. —А может и нет. Его большой палец перемещается от ее подбородка к нижней губе, поглаживая ее пухлость и изгиб. Она слегка засасывает его большой палец в рот и наблюдает, как расширяются его зрачки. Там, в ванной, возникает интимность, которая переполняет их, когда какой-то замедленный ремикс SZA просачивается между трещинами. Достаточно ли я теплая для тебя, Том? Она стекает по ним, отчаянно пытаясь остаться, но Гермиона чувствует, как она возникает и исчезает между ними, потому что, когда это вообще оставалось с ними? Их близость была оформлена в виде простыней, кроватей и раздвинутых ног, впивающихся в кожу ногтей. Но не так. Выбившийся локон падает на одну из бровей Тома, и ей приходится бороться с желанием заправить его назад, зажать между пальцами. Эта нежность не предназначена им. —Он хорошо целовался? Она отрицательно качает головой. Что-то мелькает в глазах Тома. Он низко наклоняет голову, пока его дыхание не оказывается прямо над ее губами, и она почти чувствует его вкус. —Скажи мне, кто лучше, — бормочет он, а затем глубоко целует ее, вырывая дыхание из ее легких каждым прикосновением своих губ к ее губам. Том всегда щедро относился к поцелуям, но этот… Этот нежный, но отяжелен голодом, и Гермиона чувствует вкус дешевой водки и текилы на его языке, когда посасывает его нижнюю губу, она жадно вдыхает его глубокий вздох. Его язык плавными движениями обводит внутреннюю часть ее рта, и она стонет в него, Том проглатывает ее тихие звуки так, как он делает с каждой частичкой ее тела, заявляя права. Почему она вообще утруждает себя дыханием, когда есть это, томная мягкость его губ на ее губах, таких сладких? Он отстраняется, и, как всегда, Гермиона остается ни с чем. —Ты, — выдыхает она, все еще тяжело дыша. Том улыбается. —Красавица, — он проводит большим пальцем по ее нижней губе, еще более разбитой, чем раньше. —Ты красавица, когда такая, Гермиона. Они дышат в тишине. —Том, — начинает она. Его пристальный взгляд фокусируется на ней, он слушает. —Насчет сегодняшнего звонка… тебе не нужно ни за что извиняться. Он хмурится, сбитый с толку. —Я причинил тебе боль, — говорит он. —Когда ты позвонила. Конечно, я должен это компенсировать. —Ты мне ничего не должен. —Я набросился на тебя, и ты этого не заслужила, — Том с трудом выговаривает слова. Очевидно, что он не хочет произносить их. —Ты просто… беспокоилась. —Ты мне ничего не должен, — повторяет она, на этот раз более настойчиво. Она убирает руку, которую он держит у нее на подбородке, встает и вылезает из ванны. —Потому что беспокойство было неуместно в первую очередь. И это было правдой, не так ли? Это причиняло боль, потому что она считала себя кем-то большим. Это причиняло боль, потому что она позволяла себе думать, что это нечто большее, и то, что он загладил свою вину перед ней, означало бы, что это был проступок против них, против нее, когда правда в том, что нет ни их, ни ее, которых он держал бы близко, нет ее, которую он мог бы обидеть. Да, это был проступок, но такой, который она может простить ему, потому что у нее не было права обижаться или, не дай Бог, причинять боль. Потому что Гермиона позволила себе беспомощно увлечься простыми, бесконечно малыми — по сравнению с грандиозностью Тома Риддла — фрагментами заботы, которые, в конечном счете, были именно этим. На лице Тома вспыхивает обида, быстро скрывающаяся под непроницаемой маской. —Знаешь, ты был прав, — продолжает Гермиона, и теперь она стоит у двери, почти готовая уйти. —Ты был единственным студентом, которому я позвонила. И вот тут-то я и ошиблась. Он ничего не говорит. —Я не из тех, кто имеет право так заботиться о тебе, — говорит она ему. Может быть, это жестоко, и, может быть, это больно, и, может быть, это неправильно — говорить ему такое, но это чистая правда. Этого должно быть достаточно. —Так что прости меня за то, что я взяла на себя роль этого человека для тебя. —А что, если я захочу, чтобы ты взяла эту роль? Гермиона замирает. Вдыхает. Напоминает себе, что она разговаривает с Томом Риддлом. Что она не собирается становиться такой, как те девушки со стены почета. Что она не станет еще одним разбитым сердцем, которое он сможет забрать себе. —Ты действительно позволишь мне? — она снова поворачивается к нему. Не удивлена, увидев, как он уклоняется от ответа на вопрос. —Мы можем забыть об этом, если хочешь, — предлагает Гермиона. —Ты наговорил мне гадостей, я совершила ошибку. Оставим это в прошлом. —С чистого листа? Она кивает. Он смотрит на нее с чем-то похожим на тоску и сожаление в глазах, и тогда до нее доходит, насколько это хреново, что она все еще держится за него, до сих пор. Что она думает, что он, возможно, тоже. —Знаешь, тебе тоже стоит пойти, — говорит ему Гермиона. —Твоя девушка, должно быть, ищет тебя. Она открывает дверь. —Куда ты идешь? — он обхватывает рукой ее запястье, удерживая ее там. —Это вечеринка, Том, — говорит она, пожимая плечами. —Я пойду повеселюсь. —С Малфоем? —Может быть. —Не со мной? — требует Том. Гермиона смеривает его взглядом, затем отворачивается. —Белла ждет тебя. —Мне все равно, — говорит он, и это такое чертовски жестокое напоминание о том, что это Том Риддл, всегда без каких-либо условий и обязательств. —Я хочу потанцевать, — говорит она и уже делает шаг к двери, когда он снова заговаривает. —Пойдем со мной, — говорит ей Риддл. Это не вопрос. —Почему я должна это делать? —Я сделаю так, что это будет стоить твоего времени, — говорит он. Без сомнения. Он не спрашивает, но она была с ним достаточно часто, чтобы знать, что это значит. Она хотела бы винить в этом мышечную память, когда каждая клеточка ее существа чувствует себя так, словно горит в огне рядом с ним, когда она всегда возвращается к нему. Что все это рутина, которая приводит ее обратно к нему. Но это нечто гораздо более простое, чем рутина. Это потому, что взгляд его глаз заставляет ее чувствовать себя живой, как бы сильно это ни пугало и ни причиняло ей боль, а Гермиона просто хочет жить. Поэтому она выбирает его, берет за запястье и яростно прижимается к нему ртом, забирая. Если я не могу заполучить тебя, думает Гермиона со злобным удовольствием, тогда я возьму это. Когда она оглянется назад, то удивится, почему не заметила этого раньше. Почему она не оглянулась назад и не извлекла каждое мгновение, которое разделила с ним, не выложила все начистоту, пока не провела черту между ними и не увидела, как это привело ее к беспомощной слабости перед ним. Беспомощно желая, все еще. Она будет каждый раз удивляться, почему была настолько безрассудна, что возвращалась к нему. Она будет удивляться, почему она вообще думала, что не вернется. *** Она сидит рядом с ним, прислонившись к изголовью кровати. —Ты больше не оставляешь на мне засосов, — тихо говорит Гермиона. —У тебя достаточно. Она их чувствует. Синяки, которые Драко оставил на ее коже раньше, когда они танцевали. —Но они не твои. Том свободно обнимает ее рукой за талию, склонив голову набок, пока она проводит пальцем по синякам на его шее, которые оставила ему той ночью. —Я не думаю, что Малфой был бы от них в восторге, — говорит он любезно, но в его словах есть какая-то клиническая, колючая отстраненность. Гермиона закатывает глаза. —Как будто со мной он может получить больше, чем это. Губы Тома подергиваются. —Разве тебе не противны эти отметины? Она пожимает плечами. —Я не возражаю против них. При этих словах он замолкает, но его пальцы все еще вырисовывают нежные черты на коже ее бедра. Прикосновения легкие, как перышко, слишком непохожие на него, слишком чуждые. Она ужасается самой себе, думая, что это приятно. На этот раз они трахались у него дома, и даже когда они ввалились в его комнату, наполовину обезумев от желания, она не могла этого не заметить. Он редко приводит ее к себе домой, и она привыкла к своим мелочам в его комнате, как пересохшая земля к воде. Заколки для волос на его приставном столе. Работы по органической химии, возможно, ее, на его пробковой доске. Ее любимый бальзам для губ на его полке с одеколонами. И ей страшно увидеть себя в этом месте, то, как она сделала его своим, даже сама того не желая. Она тяжело дышала ему в рот и прикусила губу так сильно, что пошла кровь. Пусть вкус меди просочится на ее язык. Это был единственный способ, которым она могла игнорировать все остальное. —Значит, ты позволишь мне пометить тебя, — говорит Риддл. Это вопрос, а не утверждение. —Ты можешь, — говорит Гермиона, надавливая пальцем на особенно сильный засос, который она оставила у него на шее. —Если хочешь. —Ты хочешь, чтобы я это сделал? Особенность засосов в том, что период их полураспада составляет примерно два-три дня, что дает ей достаточно времени, чтобы поразмыслить об их происхождении и решить, была ли это очередная ошибка или одно из «что, если», за которые она будет держаться поздно ночью, когда она трезвая и одинокая и слушает Фрэнка Оушена. Меньше чем через неделю — она его, на ночь до и несколько дней после, без кайфа после оргазма. И все, трезвые мысли и все такое. Потому что эти метки что-то значат для нее, а Том Риддл — это Том Риддл. Гермиона не первая девушка, у которой на коже остались очертания его губ. Гермиона не знает, что пугает ее больше. Осязаемое свидетельство ее капитуляции перед неким Томом Риддлом или непостоянство этого всего. —Я всегда могу их скрыть, — беззаботно говорит она, разминая рукой шею Тома сбоку. Гермиона размышляет о том, каково было бы задушить его. Обхватить его рукой за горло, надавливая до тех пор, пока он не начнет вырываться из ее хватки, пока не остается ничего, кроме судорожного дыхания, пока он не станет беспомощным под ее прикосновениями. Пока она полностью не ослабит его. Позволит ли он ей? Рядом с ней Том замирает. Пальцы остановились на ее талии. Гермиона убирает руку с его шеи, кладя ее себе на колени. Дистанция в оттенке интимности таким образом теряет свое измерение, потому что даже когда ты сидишь, прижавшись к теплому, только что трахнутому телу, ты все равно полностью отстранен, далек, на расстоянии. —Тогда в этом нет смысла, — отвечает он ей. —Я хочу, чтобы все знали, что ты моя. И оставить меня в катастрофе и огне, еще одной очередной девушкой. Она вырывается из его объятий, поворачивается к нему спиной. Гермиона размышляет о механизмах нуклеофильного замещения, об одновременном разрыве и построении связи, и обо всем этом разом. Какими они могли бы стать, если бы она сейчас ушла. Какими они могли бы стать, если бы она осталась. —А если я хочу, чтобы это было только между нами? — тихо спрашивает Гермиона. —Я твоя только тогда, когда я с тобой, Риддл. Она чувствует, как он двигается позади нее, его тепло ближе, чем когда-либо. Он кладет руку на ее обнаженную спину, длинные пальцы скользят по ее коже, прохладной в ночи, контраст обжигающий. Том сначала целует ее в плечо. Он нежно ласкает ее кожу, прокладывая путь к шее, с благоговением, которого, по ее мнению, она не заслуживает. —Любовь моя, — он тыкается носом в нее, в местечко у нее за ухом. —Тебе следовало бы знать лучше. Он располагается в задней части шеи. Кусает, посасывает и успокаивает, повторяющимися циклами, пока она не начинает извиваться, пока не чувствует, как под его безжалостным ртом расцветает синяк, как кровь приливает прямо к ее коже. Нахер его. —Ты что, не понимаешь, Гермиона? — бормочет он, проводя губами, смазанными слюной, по только что образовавшемуся синяку. Она дрожит. Каждый раз, когда он прикасается к ней. —Ты всегда принадлежишь мне. *** Две правды, одна ложь. Гермиона верит ему, в то, что она принадлежит ему. Наконец-то ее надежда оправдалась. Она танцует, тягучая и сладкая, в ее груди, взращенная его словами и синяком на шее. Подобно вальсу, желание следует за ней в такт, медленно, но верно, всегда рядом. Гермиона чувствует на себе его взгляд на следующий день. Основание ее шеи все еще болит, к нему приятно прикасаться. Призрак его губ все еще там. Приближается лето, поэтому она надевает на занятия укороченный топ без рукавов, спина которого опущена ровно настолько, чтобы проглядывались края засоса. Достаточно низко, чтобы он мог видеть. Прячется, а не убегает. Гермиона перестает помечать его как своего. Ее еженедельный гороскоп: он предназначен для вас, так что прыгайте с головой вперед. Но прыгать головой вперед — значит обречь себя на падение, а она всегда боялась высоты, и концепция взаимности — это отвесная скала, которая пугает ее до чертиков. Она предпочла бы нарушить правила ради него, так что, в самом деле, к черту закон эквивалентного обмена. Выбирай сам. *** —Привет, Том. Ты звонил. В чем дело? —Ничего. Я просто хотел сказать тебе, что ты сегодня прекрасно выглядишь. Будь ты проклят, Риддл. Ты делаешь это так чертовски легко. *** @braxmalfoy поделился новым постом в Instagram. [Описание изображения: поздняя ночь, гостиная его квартиры, Том и Белла на одном диване. Они спят вместе, Белла уткнулась лицом в толстовку Тома, у него на груди, ее голова покоится на его руке. Они держат друг друга за руки, даже во сне. Том кладет голову на ее непослушные кудри, лицо умиротворенное, и он засыпает. Их ноги переплетены друг с другом. Он прижимает ее к себе, отодвигая от края дивана. Все их вещи разбросаны на столе в гостиной, чашки из-под кофе и «Редбулла» валяются рядом с бумагами.] Я тоже хочу обняться, когда устану изучать дела К ЧЕРТУ ПОДГОТОВКУ ФИКТИВНОМУ СУДЕБНОМУ РАЗБИРАТЕЛЬСТВУ Отметки: @tomarvolos, @blestrange Комментарии @andolohov: хочешь, я приеду @braxmalfoy ответил: отвали @nottheonott: : (мило @braxmalfoy ответил: я точно знаю, что они делают это КАЖДЫЙ РАЗ Ладно. Ошибки есть ошибки есть ошибки. Нет никакого ритуала, чтобы спасти разбитое сердце. Ты учишься успокаиваться, потому что это единственное, что ты можешь сделать на данный момент. *** Вечер среды. Его квартира. —Мне пора идти. —Нет. Он целует ее шею, кожу плеч, спускается вниз по спине. Никаких следов, но его губы на ее коже все еще ощущаются как собственнические. —Ты сегодня ужасно сладкая. Она берет одну из его рук, с того места, где она была обернута вокруг ее талии, чтобы переплести их пальцы. Большим пальцем нежно поглаживает тыльную сторону его ладони. Блядь. —Дерьмовый день. А потом он утыкается носом в ее шею, вдыхая ее запах. Она чувствует, как он улыбается у ее горла, чувствует каждый поцелуй, который он оставляет там, нежные слова, которые он шепчет ей на ухо. Ему нравится называть ее малышкой. —Тебе нужно отдохнуть, Том. Она делает движение, чтобы высвободиться из его объятий, но он только крепче прижимает ее к себе. —Пока нет. Дай мне сначала обнять тебя. Она молчит. Могу ли я быть единственной, кого ты вот так обнимаешь? подумала она про себя, и это эгоистично, чертовски эгоистично с ее стороны. Он прижимается лбом к ее спине, и она чувствует каждый его вдох, каждый выдох, и ее поражает, насколько это правильно — быть рядом. Как сильно это ее ранит. —Мы не должны этого делать. —Что? Трахаться? Немного поздновато для этого, малышка. —Нет. Это. Она поднимает их сцепленные руки. Он притягивает их руки к себе через ее плечо и запечатлевает поцелуй на тыльной стороне ее ладони. —Это. В ее голосе истерика. Она пытается отпустить его руку, но он держит ее крепче, неумолимо. —Чего ты так боишься, Гермиона? Тебя, хочет сказать она. Тебя и того, как ты так хорошо меня знаешь. Тебя и твоей глупой улыбки, и твоих легких прикосновений, и твоих поцелуев, твоих гребаных губ. Тебя и того, что ты никогда не будешь моим, как бы сильно я тебя ни хотела. Того, как ты тупо трахаешь меня каждую ночь, так сильно, что заставляешь меня думать, что ты позаботишься обо мне после того, как полностью разрушишь меня. Так, как это делаешь ты. —Я даже не знаю, кто мы такие. —А тебе нужно знать? Она закрывает глаза. Ты придурок. Цена уверенности — ее гордость. —Кто мы такие, Том? — тихо спрашивает она. Он замирает. Губы все еще прижимаются к ее коже. —Вместе, — говорит он. Конец разговора. Непринужденно. Это уже не должно ее удивлять. То, как Тому Риддл умудряется дать ей ответ, вообще ничего не сказав. Но вау, как же это было больно. Позже, когда она уйдет от него, с трясущимися ногами и ноющей болью в сердце, она задастся вопросом: что влечет за собой «вместе»? Похоже ли это на простыни, разбросанные на полу в муках нашей страсти? Похоже ли это на мою руку, сжатую в твоей? Похоже ли это на то, что ты стоишь в дверях моего дома и просишь впустить тебя внутрь, потому что я написала «приходи», а ты всегда приходишь? Ты мой, а я твоя? Потому что когда она с ним, она все еще думает, что это не так, а когда она не с ним, он все еще изводит ее нежными поцелуями, глупой улыбкой и всем прочим. *** Том Риддл (23:48): Ты свободна? Гермиона Грейнджер (23:53): у меня все еще есть кое-какие показания Гермиона Грейнджер (23:53): около часа нормально? Том Риддл (23:55): Да. Ключ под горшком Гермиона Грейнджер (23:56): ок … Гермиона Грейнджер (12:04): ты проснулся? Том Риддл (12:10): да Гермиона Грейнджер (12:11): придешь? Том Риддл (12:12): в пути … Том Риддл (21:00): dtf? Гермиона Грейнджер (21:02): хорошо … Гермиона Грейнджер (19:00): сегодня вечером? Том Риддл (19:15): Да Гермиона Грейнджер (19:20): у тебя или у меня? Том Риддл (19:23): У меня … Том Риддл (10:00): Ты в порядке? Я был слишком жесток прошлой ночью? Гермиона Грейнджер (10:20): только что пришла на занятия Гермиона Грейнджер (10:20): все было прекрасно, не беспокойся … (не отправлено) Гермиона Грейнджер (02:11): не знаю, действительно ли я хочу, чтобы ты был здесь, или я просто привыкла к тому, что ты здесь (не отправлено) Гермиона Грейнджер (3:01): да. Я хочу, чтобы ты был здесь, со мной. Несмотря на то, что мы вместе — ничего не меняется. —Гермиона, где ты? Я здесь, в библиотеке. —Черт, извини, э-э. Можем встретиться в другой раз? —Ты в порядке? —Да… с маслом и карамелью, Драко!.. Извини. Я сейчас не дома. —Свидание? —Да. Ужин и кино с Драко. Извини, я не смогу прийти сегодня. —Все в порядке. Приятного тебе вечера. —Тебе тоже. До свидания. Отправляемся. Завершение вызова. Почему каждый раз, когда ты отступаешь, становится еще больнее? *** Конечно, это еще не конец для них. Ради Бога, она же гребаная Дева. Не так-то просто разорвать их порочный круг, когда она возвращается, а он всегда берет ее с собой. —Белла, Господи, что, черт возьми, произошло? Гермиона сидит на его кровати, одетая в одну из его рубашек. Ее влагалище все еще болит, запястья в синяках там, где он связал ее той ночью. Том расхаживает по комнате полуголый, разговаривая по телефону, явно взволнованный. Она не знает, что происходит во время разговора, просто знает, что на другом конце провода Белла. С болезненным восхищением она наблюдает за заботой Тома Риддла. —…я не могу заехать за тобой прямо сейчас, — он бросает на нее быстрый взгляд. Ей кажется, что она слегка улыбается ему, но она не уверена. Что-то переворачивается у нее внутри, эмоция настолько сильная, что ей кажется, что у нее начинаются судороги, но, возможно, это просто ночные страдания, укол желания, сейчас более сильного, чем когда-либо. —Да, я с Гермионой. Прямо сейчас, —Том наблюдает за ней. Она должна что-то сказать? — Я спрошу ее, хорошо? Сначала позвони Браксу. Если он скажет «нет», я приеду за тобой. Том заканчивает звонок. —С Беллой все в порядке? — спрашивает Гермиона. Думает, что ей это даже нравится — смотреть в дуло пистолета, который она направляет на себя, прямо в свое сердце. Нравится быть вне этого всего. — Она… — он делает паузу, садясь рядом с ней. —…переживает… кое-что. Бракс может немного с ней справиться. —Кто она такая? —Белла? —Да, — ровным тоном говорит Гермиона. —Кто она для тебя? Она не колеблется, когда спрашивает. Может быть, именно таков вкус принятия, этот приторно-сладкий привкус слов, которые слетают с ее языка, когда она ищет правду. Или… она больше ничего не знает. Это напоминает ей сироп от кашля. Может быть, он позволит ей спать спокойно, как только она проглотит его, правду или какую бы то ни было версию, даже если она все равно проснется с болью во всем теле. —Друг, — тихо говорит ей Том. Неприкрытая честность в нем ощущается как удар под дых. —Абраксас — мой самый близкий друг, но… Я считаю ее своей второй половиной. В моей второй половине есть слои, за которые цепляются синапсы Гермионы, расшифровывая, что на самом деле значит быть второй половиной Тома Риддла. Подразумевает ли место второй половины привилегию занимать места в первом ряду по отношению ко всем твоим жестоким частям и страданиям от того, что ты им подвергаешься? Или она просто принимает как должное близость твоей нежности, твоего беспокойства и тебя самого, маленькие мерцающие крупинки этого, которые мне всегда приходится отчаянно искать? Ты видишь ее и думаешь о, вот оно, это она? Блядь, блядь, блядь, блядь. —Не твоя лучшая половина? — Гермиона шутит. Она думает, что шутит. Она больше не слышит себя как следует и делает мысленную пометку сходить завтра к врачу. Провериться самой. Здесь что-то не так. —Нет, — говорит он. —Мы оба ужасные люди. Воистину. Том прищелкивает языком. —Иногда я не знаю, как о ней заботиться. Она думает, что должна сопереживать, что-то предложить. Может быть. Она не должна была там быть. —Мне лучше уйти, Том? Он смотрит на нее, и ей кажется, что беспокойство мелькает на его лице, танцуя по его чертам, но она не может разглядеть его как следует. Все как-то расплывчато. Она думает, что он трахнул ее слишком уставшей сегодня вечером. Может быть. Том отходит от нее и опускается на колени рядом с ее бедрами, где ее руки сжаты в кулаки. Он осторожно отрывает их друг от друга, палец за пальцем, и переплетает свои пальцы с ее. Небрежная нежность, которую он проявляет к ней, ранит больше, чем что-либо другое. —Ты плачешь, — говорит он. Он смотрит на нее снизу вверх, с ее колен, и Гермиона обнаруживает, что он действительно размыт из-за ее слез. —Я плачу? Том кивает ей. И это ласковое движение заставляет ее рыдать сильнее, так сильно, что она чувствует, как ломается, разваливается на части, вот так просто. —Мне уйти, Риддл? — снова спрашивает она его и чувствует вкус соли на губах, слезы скапливаются там, когда она с трудом выдавливает слова изо рта. —Мне лучше уйти? Том наклоняется вперед, мягко смахивает слезы большим пальцем и прижимается губами к ее щекам, к дорожкам от слез на них. —Ты хочешь остаться, Гермиона? — он что-то бормочет ей в кожу. Она плачет еще сильнее. —Скажи мне остаться, — слабо требует она, ударяя его рукой по груди, обнаженная кожа такая же реальная и правдивая, как всегда. —Ты хочешь остаться? — повторяет Том, глядя ей в глаза, его большие пальцы нежно ласкают ее щеки, как будто он боится ее сломать. Как будто он этого уже не сделал. —Ты должен сказать мне, чтобы я о-осталась! — кричит Гермиона в перерывах между сдавленными рыданиями. —Но ты хочешь остаться здесь, Гермиона? — он снова спрашивает ее. Терпеливый, легкий, добрый. Где теперь твоя жестокость, Риддл? Почему ты не хочешь сказать мне, чтобы я ушла? —Попроси меня остаться, Том, — умоляет она и тянет его за запястье, притягивая к себе, пока не целует его. Он тоже чувствует вкус ее слез на своих губах. —Я не могу, — шепчет он в поцелуе, медленно касаясь ее губ своими. Она так, так устала. Может быть, он позволит ей переночевать у него, хотя бы на ночь. —Я не могу сказать тебе остаться, если ты не хочешь, Гермиона. Он ловит ей такси до дома. Всю двадцатиминутную дорогу к себе она размышляет о том, что было бы, если бы она осталась, несмотря на то что он ее об этом не просил. *** @drcmlfy добавил историю. [Описание видео: Гермиона снимает, разговаривает в камеру. Она сидит на пассажирском сиденье машины Драко, волосы распущены по лицу и шее, ниспадая на вырез в виде сердечка ее белого сарафана. Солнечный свет вспыхивает на ее лице, и на короткое мгновение ее глаза становятся золотисто-медовыми, теплыми, как дом. —День на пляже с ним, — смеется она в камеру, махая рукой. —Драко Малфой, студент-биохимик к понедельнику, водитель к пятнице! Она поворачивает камеру, чтобы показать Драко, который бросает на нее мимолетный взгляд: безупречная улыбка, яркие серые глаза, светлые волосы, развевающиеся на ветру. —Ты всегда будешь моей единственной, — подпевает он радио. Он поднимает их сцепленные руки, чтобы запечатлеть на них поцелуй, не отрывая глаз от дороги. Гермиона с улыбкой поворачивает камеру обратно к себе. Ее щеки порозовели от счастливого румянца. История заканчивается.] @tomarvolos понравилась ваша история. @tomarvolos: Позаботься о ней. *** Удивительно, как долго на самом деле длится взаимное соглашение, даже когда все условия, на которые соглашались обе стороны, размыты и давно исчезли. Гермиона пытается ходить на свидания. Драко Малфой милый и добрый и всегда проводит с ней день, водит ее на пляж, в кафе и во все рестораны, на которые она указывает, ради развлечения. Он также безумно хорош в биохимии, но он не Том Риддл, как бы сильно она ни уговаривала себя закрыть глаза и довольствоваться притворством. Она старается быть счастливой. Она обнаруживает, что есть не так уж много вершин, к которым она может стремиться, прежде чем, наконец, признается себе, что этого недостаточно, что это не то же самое. Она пытается отстраниться. Она обнаруживает, что привязанность — это семифутовая канава без каких-либо опор для рук, и даже когда она пытается выбраться из нее, она прилипает сильнее, чем гребаная сперма, и смыть ее уже невозможно. И Гермиона наблюдает, как Том входит в их класс с синяками на шее, глубоко проступающими под рубашками и джемперами. Отметины, не ее. Гермиона занимается самобичеванием. Она закрывает глаза, чтобы прочистить мозги, и открывает их только для того, чтобы уставиться на затылок Тома — потому что она не смогла бы сидеть рядом с ним и видеть эти метки как на ладони, знать, что они не ее — и думает: «Какая у нее любимая поза, Том? Она трахает тебя так же хорошо, как и я, Том? Знает ли она, как ты стонешь, когда я прикусываю местечко у тебя за ухом, Том? Ты хочешь ее больше, чем меня, Том? —Когда я трахаю Беллу… — говорит он ей в перерывах между стонами, когда она прыгает на его члене, а влажные звуки ее собственного возбуждения громко разносятся по комнате. —…она позволяет мне овладеть собой. Два раза он двинул бедрами так хорошо, что она могла поклясться, что его длина пронзила ее гребаные кишки. —Когда я трахаю ее… — продолжает он, —…она моя. Она близко, черт возьми, этот выступ на члене Риддла так хорошо захватывает эту точку в ней, давление в самый раз. —Я могла бы быть на ее месте, — выдыхает Гермиона, царапая руками его спину. Пальцы погружаются, вминают, держатся (боясь отпустить). Том просовывает руку между ними, яростно теребит ее клитор, без пощады. Его глаза смотрят на нее, безжалостно спокойные, и иногда молчание не означает «да», просто отсутствие подтверждения (да, я тоже хочу тебя), о жажде которого ты и не подозреваешь, пока это не становится невозможным. Для этого должно быть какое-то название. Тот самый, самый точный момент, когда твой разум отключается от раскаленного добела удовольствия, в то время как твое сердце разбивается вдребезги перед лицом правды. (Нет этому названия. Только последствия ее ошибок, ее нерешительности, последствия бегства) —Ты могла бы быть на ее месте, Гермиона, — пробормотал он позже с порочной нежностью, Лаская ее уставший, набухший из-за оргазма клитор. И что она может на это ответить? Том оставляет ее там, одну на простынях, которые все еще пахнут им. *** В следующий раз, когда они трахаются у него дома, он предлагает Гермионе принять душ у него. Гермиона задается вопросом, должна ли она обижаться на флакон ее цитрусово-кокосового шампуня, что стоит на одной из полок в ванной Риддла. Она ученый. И она привыкла вникать в суть вещей, выдумывать всякую хрень, чтобы объяснить результат, который почему-то так чертовски расходится с гипотезой. В этом есть особое искусство — проводить линии, чтобы оправдать двухсотпроцентный вывод, которого не должно быть. Факты превыше всего. А суть дела такова: он знает, каким шампунем она пользуется (он, конечно, достаточно часто принимал душ у нее дома, чтобы знать о нем наверняка), он купил его, и шампунь всегда стоит там, в его гребаном душе, и это частичка ее, которой там быть не должно. Что, черт возьми, Гермиона должна делать с этой информацией? Существовали границы. Или… что-то в этом роде. Она не прикасается к бутыльку, потому что чувствует, что пересекает еще одну черту, но имеет ли это вообще значение в данный момент? Тот факт, что он стоит там, смотрит на нее, является достаточным доказательством того, что грань все равно была пересечена, так небрежно, что это заставляет ее усомниться, была ли вообще грань в первую очередь для него. Вместо этого она пользуется его шампунем, наносит на кожу головы прохладную мяту. Намыливается его гелем для душа, пока она не выходит, пахнущая им, с ароматом свежей хвои на коже. Когда она смотрит на себя в его зеркало, она смеется над собой, потому что, ебанный ад, она совершила самую серьезную ошибку. Неудивительно, что она чертовски ненавидит греческую трагедию и все такое, потому что нахуй тебя, Купидон. Нахуй тебя, Афродита. Нахуй тебя, Венера. Или какое-то другое божество, ответственное за этот бардак. За исключением того, что это не они виноваты, и она ненавидит не Тома, не его улыбку, не его руки, которые нежно ласкают ее перед сном, и не то, как он прижимает Беллу к себе в моменты, которые никогда не предназначались для нее, и не то, как он флиртует с другими девушки, как будто она вообще ничего не значит. Больше всего она ненавидит себя за то, что была такой чертовски тупой. —Ты влюблена в него, — говорит Гермиона своему отражению. Она вдыхает запах мяты на своих волосах и хвои на коже, и это Том, и кажется, что он живет в ее венах, плавает там вместе с эфемерным чувством любви к нему, жгучей болью и красотой всего этого. —Ты влюблена в него, — неохотно повторяет она, и на этот раз это не менее верно, не менее реально. Осознание приходит волнами, снова и снова, обрушиваясь на нее с тем же изнуряющим ударом, потому что блядь. Она влюблена в Тома Риддла. Время вышло. Пора уходить. *** —Эй, Блейз? —Да, в чем дело? —Это ты подключен к лабораторным колонкам? —О, да. Извини, детка, может, мне его выключить? —Нет, все в порядке. Просто убавь немного громкость. —Конечно. Не любишь этого певца? —Просто песня слишком откликается. —Ха, я тебя понял. Гермиона пялится на свой образец, вращающийся в магнитной мешалке. На заднем плане Блейз Забини проигрывает остальную часть альбома Кеши. Когда мы перестанем ходить по кругу, Том? Когда это закончится? Неужели мы живем на бомбе замедленного действия, и у нас есть крайний срок, и мы мчимся прямо к нему, даже не подозревая об этом? Том, если мы трахаемся, то мы просто друзья? *** Гермиона собирается выйти из его квартиры, когда видит его на маленьком балконе с наполовину пустой бутылкой «Блэк Лейбл», свисающей с его пальцев. Она останавливается. —Ты пьешь? — она недоверчиво спрашивает его. —У тебя завтра гребаные устные экзамены, Риддл. —Плевать. —Ч-что? Плевать? На устные экзамены по предпринимательскому праву? —Да, мне насрать. —Прекрати валять дурака, Риддл, какого черта? —На тебя тоже, — перебивает он ее резким тоном. —Так что отъебись, Гермиона. Гермиона хмурится от яда в его голосе. Он все еще стоит к ней спиной, поэтому она подходит к нему ближе. Она вздрагивает от запаха алкоголя, практически исходящего от него волнами, густого и приторного, витающего в воздухе. Гермиона уже собирается затащить его обратно в дом, когда он делает еще один большой глоток из бутылки. —Серьезно, Том. Перестань пить… Она обхватывает пальцами его запястье, тянет к себе, пока он не оказывается лицом к ней, и замирает. Том чертовски разбит. Разрушен. Его кудри прилипли ко лбу (от пота, алкоголя или чего-то еще, она не знает), волосы в гребаном беспорядке, как будто он бежал и бездумно провел по ним руками. Он даже не потрудился ничего надеть, стоя снаружи, и все еще стоит там полуголый, дрожа. Его глаза покраснели, опухли и расширились, взгляд в них безумный и поразительно уязвимый, когда он смотрит куда-то мимо нее. Может быть, он под кайфом. Его чернильные ресницы прилипают к щекам всякий раз, когда он моргает, как будто слезы на них еще не высохли полностью. Гермиона не может сказать, румянец у него на щеках от холода, или потому, что он пьян в стельку, или от чего-то совсем другого. Том, наконец, встречается с ней взглядом. Затем он улыбается ей. Покрасневшие глаза, отчаянные и ужасно одинокие, его губы изгибаются вверх, нежно, и видна ямочка на подбородке. Конечно, он улыбнется. —Ты… все в порядке? — тихо спрашивает она. Все еще держа его за запястье, нежно, как ветер. Слишком напуганная, чтобы сделать больше. Он не отвечает ей. —Ты уже достаточно выпил, — продолжает она, на этот раз делая еще один шаг ближе к нему. Она почти вышла на балкон. —Поговори со мной. Что случилось, Том? Его лицо перекашивается от явного желания, настолько неприкрытого, что это на самом деле застает Гермиону врасплох. Он резко тянет ее за то же запястье, за которое она держится, пока она не оказывается прижатой к его груди, деля с ним крошечное пространство балкона. Он обнимает ее обеими руками за талию, не говоря абсолютно ничего, просто упирается лбом в ее плечо и прижимает ее к себе. Это первый раз, когда он обнимает ее вот так. Без тонкой пленки преграды, которая остается в постели после секса. Только он. Гермиона не знает, как поступить. Поэтому она обнимает его за шею, успокаивающе поглаживая пальцами волосы у него на затылке. Том застывает от удивления. Неужели он думал, что она собирается отстраниться? —Ты замерзнешь, — мягко комментирует она. —Нормальные люди не бывают такими холодными. Она проводит пальцами по его спине, мимолетное прикосновение, которое никогда не останется. —Все в порядке, — бормочет он. Он кажется пьяным, думает она. —У меня есть ты, чтобы согреть меня. —Сделал меня своим личным обогревателем? Он хихикает, но это в голосе звучит пустота. —Гермиона, — выдыхает он ей в кожу. Он произносит ее имя как молитву, последнюю надежду умирающего человека. Она чувствует, как холодный край бутылки виски впивается ей в поясницу. —Чем я могу тебе помочь, Том? Выдох, который он издает в ее адрес, звучит подозрительно на грани поражения. Так, словно он почти сдался. Ей никогда не приходило в голову, что он, возможно, тоже устал, и впервые Гермиона жалеет, что не умеет лгать лучше, что не может сказать, что вылечит его, соберет его по кусочкам, и ей жаль, что она не может быть более честной, потому что тогда она скажет ему «давай просто устанем вместе». Вместо этого она молчит. —Ничем. Просто дай мне пообниматься с тобой вот так. —Мы должны зайти внутрь. Ты здесь заболеешь. —Нет. Мне все равно, — Том крепче обхватывает ее руками за талию, и это приковывает ее к нему, к земле, не давая сдвинуться с места. —Что мне сделать для тебя? —Оставайся здесь. Со мной. Гермиона замирает. Она перестает гладить его волосы, прекращает скользящие прикосновения по спине. Она замирает в его объятиях, и звук, вырывающийся из горла Тома, — это не смех, а горький крик о помощи, который, танцуя, проникает в нее. Она вспоминает ту давнюю версию себя, которая умоляла его попросить ее остаться, и ей становится не по себе от внезапной мысли, что следовало бы быть осторожнее в своих просьбах, потому что… Страх, охвативший ее сейчас, медленно, от нутра до кончиков пальцев ног, был совершенно неожиданным. Я хочу тебя. Сражайся или беги. —И ты не останешься, — продолжает он, его смех такой же горький и холодный, как ветер. —Потому что я знаю тебя, Гермиона. Ты не останешься. И я не хочу заходить внутрь, потому что тогда у тебя будет причина уйти. —Том. Он прижимает ее к своей груди, затем отпускает. Он делает большой глоток из бутылки виски, и когда он снова смотрит на нее, это портрет желания, запутанного, сломленного, неправильного, ясного и, очевидно, грубого, а главное, настоящего. Он смотрит на нее так, словно не может поверить, что она все еще здесь. Он выглядит как человек, готовый к потере. —Я не буду умолять, Гермиона, — говорит он ей. Том отводит взгляд, выглядывая через балконные перила, на его лице теперь застыло выражение приглушенной тоски. —Я не собираюсь давать тебе это. —Почему нет? —Чтобы все равно смотреть, как ты уходишь? Ты же знаешь, Гермиона, я не люблю проигрывать дважды в одной и той же игре. И она проигрывает. Она протягивает руку, чтобы прикоснуться к нему, провести ладонью по его обнаженной руке, проследить за татуированной змеей, обвивающейся вокруг его бицепса, той самой, на которой она спала несколько ошибок и ночей назад. Он отстраняется. —Я позвоню Белле с твоего телефона. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь был с тобой сегодня вечером, — тихо говорит Гермиона. Она возвращается внутрь, оставляя Тома на балконе. —Мне не нужна Белла, — он сардонически смеется, и после этого кажется, что это кровопролитие. Она влюблена в него. Впервые она думает, что он, возможно, тоже, но сегодня ночью холодно, и они оба истекают кровью, и есть вещи, которым суждено случиться, а есть такие, которым не суждено. Может быть, это они. Неподходящий человек. Неподходящее время. Но теперь, когда с них содрана вся кожа, и они видят, как сильно мучают друг друга, Гермиона не может сказать, что это было неправильно. Они не ошиблись. Гермиона думает, что они жили ритуалами взаимных уступок, и в ней тоже так много от него, точно так же как она сделала его своим благодаря шампуню и бумагам на его столе. Можно столько взять и столько отдать, пока они не перестанут быть самими собой. Ее пугает то, насколько она теперь Том Риддл. Ее пугает, что она может смотреть на его обнаженную кожу, освещенную лунным светом, затененную плоскостями, и думать о, это я. Это я. —Если я останусь… — спрашивает она его, повышая голос. Она почти у двери. —Ты примешь меня? —А ты? — спрашивает он в ответ. Том допивает последние несколько глотков виски, оставшихся в бутылке, и его голос доносится до нее в тишине его квартиры. —Я больше не могу так, Гермиона, — говорит он ей легко, непринужденно, возвращаясь к нормальному состоянию, и это все равно, что снова увидеть его в первый раз, и это чертовски жестоко. —Смотреть, как ты уходишь трезвая. Она стоит неподвижно. —Мне надоело смотреть, как ты уходишь. Наконец он поворачивается к ней. Том улыбается горько-сладкой улыбкой, и, глядя на нежный изгиб его губ, Гермиона думает, что он все еще самый красивый человек, с которым ей чертовски повезло встретиться. Трахаться, переживать, видеть, удерживать, но не обладать. —Хотя я и не знал, что это все еще будет так чертовски больно, — говорит он. —Так что просто убирайся. Так, чтобы я не узнал. Только когда наступает утро, солнечный свет заливает крошечную кухню в ее собственной квартире, и она пьет свой утренний кофе, она осознает две вещи: на ней все еще его рубашка, и, уходя, она закрыла его дверь, звук которой эхом отдается в пустом коридоре квартиры. *** Гермиона знает, что Том Риддл пьет черный кофе с двумя чайными ложками коричневого сахара, чуть теплый. Она знает, что его любимый цвет не черный, а синий, такой темный, что даже на свету кажется черным. Она знает, что его любимый напиток — не виски, не текила и не пиво, а традиционный соджу, прямо из бутылки. Гермиона знает, что ему нравится заниматься не по вечерам, а в пять утра, когда весь раздел делового права в библиотеке в его полном распоряжении. Она знает, что его любимый классический исполнитель — Паганини, и что ему безоговорочно нравится Radiohead, даже когда она безжалостно дразнит его за это. Гермиона знает, что он боится смерти. Она знает, что он улыбается всем ее глупым шуткам о биохимии, даже когда они не имеют смысла для него, студента-управленца. Чего она не знает: это не он боится обязательств, а она. То, что она боится узнать: насколько сильно она хочет его, вплоть до обязательств. *** Наступает выпускная неделя, когда она видит его в следующий раз. И это к лучшему, думает Гермиона, потому что она была ужасно рассеянна с тех пор, как ушла той ночью. Не похоже, что у него дела идут хуже, чем у нее, насколько она может судить по историям Абраксаса в Instagram, где они готовятся к своему инсценированному судебному разбирательству, Белла и Том близки, как никогда. Итак, она одна, в кабинете биохимии, готовится к своему последнему экзамену на этой неделе. Кормак, товарищ по группе из другого блока, сидит с ней за одним столом и сам занимается доработкой. Она закончила три главы по теме, когда в кабинет вошел Том, его взгляд был жестким и злобным, руки сжаты в кулаки. Он едва удостаивает ее взглядом, прежде чем с силой стаскивает Кормака со своего места и молниеносно замахивается, мышцы его руки напрягаются, когда он разбивает Кормаку нос до крови. Он заставляет его споткнуться о собственные ноги. С отработанной легкостью его движения тщательно контролируются, но остаются мощными, Том наносит удар в челюсть, костяшки пальцев разбивают губу Кормака. Он наносит еще четыре удара, прежде чем Гермиона удерживает его, ругаясь ему на ухо: —Черт возьми, Риддл! Отвали от него! Том замирает. —Отпусти меня, — говорит он, не сводя глаз с Кормака, который свирепо смотрит на него с земли, держась за окровавленный нос и губу. —Я больше не буду его бить. Гермиона осторожно отпускает его. —Ты, блядь, ебнутый, Риддл? — Кормак, задыхаясь, обращается к нему, харкая кровью. О боже, там был зуб? В мгновение ока Том оказывается рядом с ним на коленях, сжимая его челюсть с такой силой, что Гермионе хочется отшатнуться. То, как пальцы Тома безжалостно впиваются в кожу его челюсти, неизбежно оставляет синяки, твердые и неподатливые. —Риддл! Он игнорирует ее. —Ты оставишь Гермиону в покое, — спокойно произносит Том, все еще держа лицо Кормака в своих ладонях. Он меняет позу, становясь коленом на одно из запястий, болезненно прижимая его к земле всем своим весом. —Ты не будешь сидеть с ней рядом. Ты не будешь заниматься с ней. Ты даже не напишешь ей больше. Я добьюсь, чтобы тебя исключили, если ты это сделаешь. Я добьюсь, чтобы тебя посадили. Я позабочусь о том, чтобы тебя вычеркнули из этого блядского университета. Я уничтожу твое будущее. Кормак усмехается. —Как будто ты можешь, Риддл. —Я баллотируюсь на звание лучшего выпускника, с отличием. Я в экстренных контактах Беллатрисы и Абраксаса, — говорит он жестко, лед в его голосе, в его глазах. —Ты знаешь, кто они такие, да? Кормак бледнеет. Это она бурно реагирует, еще до того, как он замечает угрозу Тома. —Том, какого хера, по-твоему, ты делаешь? —Я не буду повторяться, — говорит он Кормаку нейтрально, но, без сомнения, опасно. —Моргни дважды, если ты меня понял. Парень под ним моргает дважды, медленно, его ресницы трепещут на скулах, когда он яростно смотрит на Тома. —Хорошо, — говорит Том, отпуская его, чтобы потрепать по щеке. —А теперь свали. Когда Кормак протискивается мимо нее, кровь все еще стекает по его подбородку, он шипит на нее: —Твой парень ебаный психопат, Грейнджер. Обратись за помощью. Гермиона игнорирует его. Она в ярости. —Что это было? — холодно спрашивает она Тома, когда они остаются в кабинете одни. Он не смотрит на нее, занятый вытиранием крови с костяшек пальцев. Том отряхивает одежду, одергивает воротник, чтобы привести себя в презентабельный вид, как будто меньше пяти минут назад он чуть не избил студента до потери сознания. —Черт возьми, ответь мне, Том. Он останавливается. —Ты спала с ним, да? О, Гермиона покраснела. —Ты избил Кормака за это? Какого хуя, Риддл! Том продолжает безразличным, ровным тоном. —Ты устроила ему стриптиз. Красное белье, нет? Она замирает. Парализованная. —Откуда ты знаешь? Том, наконец, поворачивается к ней, и выражение его глаз — это не что иное, как сильная ярость, мстительность и чертовски непроглядная тьма, в них чистый гнев. —Он продавал видео с тобой, — говорит он ей, и Гермиона бледнеет, ее зрение затуманивается, когда слова начинают снова и снова повторяться в ее голове. продавал видео с тобой, продавал видео с тобой, продавал видео с тобой, продавал видео с тобой, продавал видео с… —Домашнее видео с вами обоими. На некоторых из них только ты. Он передавал по кругу Гугл-диск с твоими обнаженными фотографиями. Были бесплатные образцы для покупателей. Том произносит все это бесцветно, с четкой отстраненностью, которую Гермиона узнала от него как гнев, грубую гребаную ярость. —Мудак совершил ошибку, передав это все Абраксасу. Мы не идиоты. Выглядело так, будто это было снято скрытой камерой, поэтому мы все удалили, — продолжает он, теперь его глаза остекленели, когда он вытирает последние капли крови с рук о свои черные брюки, скрытые цветом. —Он не сможет сдать выпускные экзамены, и ему гарантировано отстранение на два месяца. Она не может дышать. —Все еще сердитесь, мисс Грейнджер? Это имя возвращает ее на целую жизнь назад, в тот первый раз, когда она столкнулась с ним и назвала его женоненавистническим утырком за то, что он выдвинул свои аргументы в защиту пролайферов во время «Адвоката дьявола» на уроке этики. Тогда они были незнакомцами. Незнакомцами, которые никогда не представляли, чем все это закончится, все еще изнашивая раны от расставания, от ночей, больше не проведенных в присутствии друг друга, без отметин, без зубов, без кайфа. Гермиона задается вопросом, все ли они еще незнакомы, когда смотрит на него, на его окровавленные костяшки пальцев и на пылающую ярость в его глазах. Она его не понимает. Не понимает, почему он обагрил свои руки кровью из-за нее. Она ушла, не так ли? —Я не понимаю, — бормочет она ему, широко раскрыв глаза, руки все еще дрожат. —Зачем тебе это делать? —Делать что, Гермиона? — наконец, устав от этого, он требует. —Скажи мне, что я сделал не так на этот раз? Маклагген, блядь, поделился твоими секс-записями, но ты злишься на меня? Том шипит на нее, кипя от злости: —Я бы похоронил его заживо голыми руками, если бы пришлось, Гермиона. И если бы ты не жаловалась подобным образом, он бы уже был исключен, я позаботился бы о том, чтобы его полностью избегали до конца его гребаной жизни, так какого хуя ты так злишься на меня? —Да, я ненавижу его, — кричит она в перерывах между тяжелыми вдохами. —Но почему ты должен сражаться за меня в моих битвах? И она злится не на него, а на себя, за то, что была настолько глупа, что ее засняли, и ни в чем нет никакого чертова смысла — Гермиона просто хочет отдохнуть. Поплакать. —Сражаться за тебя в твоих битвах? — недоверчиво спрашивает Том. Он подходит к ней ближе, достаточно близко, чтобы обнять. —Гермиона, это не то, что я делал… —Почему тебя это так, блядь, волнует? — Гермиона требует —Зачем ты это делаешь, какого хрена ты от меня хочешь, чего ты ждешь… И это причиняет боль, потому что бывают моменты, когда Гермиона думает, что он принадлежит ей полностью, когда он заботится о ней и смотрит на нее мягко, нехарактерно нежно, и она ненавидит тот факт, что не знает, единственная ли она, и ненавидит это даже больше, чем хотела бы. Это Том Риддл. Ее сердце бешено колотится в груди, отдается в грудной клетке так сильно, что она готова поклясться, что оно вот-вот разорвется, а Том Риддл только что прикончил последнего парня, с которым она переспала много лет назад, за то, что он причинил ей боль, и это не имеет смысла, не тогда, когда они — это всего лишь они. Это Том Риддл, и ему все равно. Он жесток, и, возможно, однажды он попросил ее остаться, и, возможно, она тоже видела его в критические моменты, но уязвимость — это не обязательство, и для них нет закона, нет уз, обязывающих заботиться, и для Тома, стоящего здесь, перед ней, нет ни мотива, ни причины быть в ярости из-за нее. —Гермиона, успокойся… —…и я для тебя никто, кроме человека, с которым можно потрахаться, и я хочу, черт возьми, убить Кормака своими собственными гребаными руками, клянусь Богом, я собираюсь разрушить его жизнь, и я не понимаю, почему ты здесь, — выплевывает она, и возмущение постепенно спадает по ее позвоночнику, но более того, это сомнение, замешательство, потому что почему? —Я не понимаю, почему, — кипит она, указывая на пространство между ними. —Это. Это, Том. Почему? —Чтобы заботиться о тебе! — Том огрызается, ревет и протягивает руку, чтобы наконец схватить ее за руки. Он крепко обнимает ее, встряхивая. —Я буду защищать тебя всегда, потому что ты моя. Клянусь, Гермиона, я бы позаботился о тебе. Она вырывается из его объятий, яростно дергаясь назад. —Защищать то, что принадлежит тебе? — она недоверчиво рычит на него. —Ты серьезно? Том наклоняется вперед, ближе к ней, позволяя одной своей руке так мягко скользнуть вверх по ее щеке, баюкая ее лицо так нежно, что ей хочется сломатьсяв этих руках. Затем он хватает ее за подбородок, так крепко, что его пальцы впиваются в ее челюсть, и в его глазах настоящий огонь, призывающий ее сказать иначе, когда он шипит на нее. —Гермиона, — говорит он абсолютно уверенно. —Ты моя. Я никогда не позволю тебе пострадать. —Отпусти меня, — говорит она ему. Он отпускает ее подбородок, отступая назад. —Том, — она закрывает глаза и тщательно подбирает свои следующие слова, словно лезвия из только что заточенной стали, каждый слог словно нож у его горла. —Я не твоя, чтобы заботиться обо мне. Он замирает. —Почему? Гермиона беспомощно пожимает плечами. —Назови мне свои условия, — очень тихо говорит он. —Скажи мне, чего ты хочешь, и я дам тебе это. Ответ. Ответ, а может быть, и нечто большее, на вопрос, который она так боится задать, потому что, несмотря ни на что, она не совсем уверена, что готова услышать то, что он скажет. Потому что, когда Гермиона закрывает глаза, то, что она видит, — это фотография Тома с другой, и все их моменты растворяются в мельчайших подробностях, которые лучше оставить на ночь, а то, чего она хочет, — это увидеть что-то при ярком свете, средь бела дня. Если она скажет ему, что хочет его, он улыбнется ей своей очаровательной, глупой улыбкой, которая заставляет толпы вставать перед ним на колени, и скажет, что ему жаль. И она не хочет извинений. —Тебя, — говорит она. Она не ожидала такого взгляда, которым он одаривает ее, полного изумления в нем, неверия, настолько осязаемого, что она практически могла бы прикоснуться к нему, если бы захотела. —Гермиона, — говорит он ей. —У тебя уже есть я. —Ты лжешь, — слова вырываются прежде, чем ей удается удержать их за зубами, потому что к черту логику, инстинктивное желание сказать иначе слишком заманчиво, чтобы отрицать, потому что это Том Риддл. Лжец. Том долго смотрит на нее с непроницаемым выражением лица. Гермиона до сих пор не знала, насколько больно было бы снова смотреть на его маску вместо него самого. И тогда она видит это, в тот самый момент, когда он сдается, терпение, наконец, истощается настолько, что вот-вот разорвется, когда в его глазах на мгновение вспыхивает отчаянное, яростное желание, которое сразу же исчезает. —Хорошо, Гермиона, — наконец говорит Том, смирившись. —Тогда я вру. Когда он уходит, Гермионе приходится бороться с желанием сломаться, потому что раньше он всегда оглядывался назад. *** Как ни странно, их Google-календари все еще синхронизированы, несмотря на то что прошло два месяца с тех пор, как Том ушел. Когда они вообще успели синхронизировать свои расписания? Иисусе. Гермиона по-настоящему осознает, как часто они видели друг друга помимо секса только после того, как они расстались, и теперь она смотрит на это уведомление на своем телефоне, его пробный судебный процесс в конце года. По логике вещей ей следовало бы проигнорировать это. Ей нужно готовиться к конференции в конце семестра, и она едва закончила свою презентацию и финальный постер, но она помнит, что все-таки была там, смотрела, как он читает дело за делом, поздно ночью, после того как он только что съел ее без костей. Она предложила уйти, но Том только покачал головой и велел ей прислушаться к его доводам, несмотря на то что она тихо засыпала все время, пока он тренировался. Что бы это ни было, она видела его работу, видела, сколько времени он вложил в нее. Он позволил ей увидеть, и она полагает, что это чего-то стоит. Так что называйте это благотворительностью, называйте это дружбой, называйте это ностальгией, называйте это глупостью. Вопреки всему правильному, Гермиона посещает его инсценированный суд. Она входит в зал суда сразу после вступительного заявления прокурора и демонстративно не встречается взглядом с Томом, сидящим за столом адвокатов, но все равно чувствует на себе его пристальный взгляд. Гермиона устраивается рядом с ними, в самом конце. Абраксас и Белла сидят по обе стороны от него, все трое безукоризненно одеты, в отглаженных рубашках и с идеально уложенными волосами. Том, в частности, выглядит убийственно привлекательным, его глаза темны и сосредоточенны, когда он встает, чтобы произнести их вступительное заявление. Он один раз дергает за галстук, осторожно ослабляя его, этот наклон головы и изгиб шеи, как всегда, провокационны. Гермиона сглатывает. Слегка улыбается ему, машет рукой. Том смотрит на нее, на мгновение его глаза расширяются от удивления, затем его лицо расплывается в уверенной ухмылке. Какой блестящий засранец, думает она, когда он очаровывает до чертиков влюбленных судей за скамьей подсудимых своим вступительным словом. Конечно, они победили. Не было никаких сомнений, особенно после того, как Беллатриса полностью опровергла аргументы обвинителей и провела безжалостный перекрестный допрос, а Абраксас нанес последний удар своим заключительным словом. Гермиона покидает зал суда до вынесения решения, но к тому времени она уже знала об этом. Она притворяется, что не видит, как Том смотрит ей вслед, и странного ощущения его внимания к ней было достаточно, чтобы убедить ее остаться и подождать. Она ждет его в вестибюле, перед мраморной статуей богини Правосудия. —Поздравляю с победой, Том, — говорит она, когда слышит стук его кожаных ботинок по полу в нескольких шагах позади себя. —Спасибо, — говорит он ей, и она зажмуривает глаза, когда улавливает его запах — сосны, мяты и глубокого кедра, его духов. Черт, страстное желание, охватившее ее, проявляется в полную силу и находит отклик, пульсируя глубоко в ее венах, как сильно она скучала по его присутствию рядом с ней. —Ты был великолепен, — говорит она, открывая глаза, вежливая, добрая и совершенно отстраненная для них двоих. —Конечно, я был, — Том стоит рядом с ней, и они вместе смотрят на богиню Правосудия, их силуэты на земле, и эта полоска света, которая проглядывает между их тенями, — насмешка и сердечная боль одновременно. Некоторое время они остаются вместе в молчании, пока Том не нарушает его. —Что ты здесь делаешь, Гермиона? —Я получила уведомление из своего календаря, — отвечает она ему. —Что сегодня состоится твой инсценированный судебный процесс. Я думаю, он был синхронизирован с твоим. Она слышит, как он издает недовольный вздох, низкий и осуждающий, и характерный щелчок набора текста, а боковым зрением видит свечение его телефона. —Извини, — говорит он. —Я не знал, что наши календари все еще синхронизированы. Неприятно слышать, как он извиняется, но, возможно, звонок ее собственного телефона, сообщающий ей, что их расписания наконец-то разошлись, ранит чуть сильнее. —Я пришла, потому что хотела тебя увидеть, — признается Гермиона. Она отказывается смотреть на него, поэтому сосредотачивается на кончике меча леди Справедливость и пытается зациклиться на его остроте. Том хватает ее за запястье, крепко держа, его пальцы впиваются в кожу. —Ты увидела меня раньше, но все же осталась, — спокойно говорит он ей. Том делает паузу. —Почему ты осталась, Гермиона? Она вдыхает. Требуется мгновение, прежде чем нырнуть головой вперед. —Я скучала по тебе, — признается она, едва слышно в огромном вестибюле, это признание — шепот, который слышит только она. Может быть, она не была бы так честна с Томом Риддлом три месяца назад, но что-то в его присутствии, его прикосновениях и его запахе сейчас рушит все стены вокруг нее, обнажая ее до костей, только она и желание, которое на самом деле никогда не проходит, даже с расстоянием, даже со временем. —Ты скучала по мне, — скептически повторяет Том. Она поворачивается к нему, держа его за запястье, и поднимает подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. —Я все еще скучаю по тебе, — признается она и протягивает руку, чтобы взять его за лацканы пиджака, притягивая его ближе к себе, наслаждаясь его присутствием. Гермиона встает на цыпочки, достаточно близко, чтобы чувствовать каждый дюйм его тела, не прижимаясь к нему всем телом. Она вдыхает его полной грудью, и это опьяняет, он и адреналин от того, что она видит, что взгляд его глаз опасен, такой же голодный, как и у нее. Том тащит ее в темный угол вестибюля, вталкивая там в пустую комнату — туалет для одного человека, как она понимает, — и яростно прижимает ее к стене и завладевает ее ртом в жестоком, страстном поцелуе. Она задыхается прямо ему в рот, обвивая руками его шею, притягивая его ближе к себе и… — …Я скучал по этому, — рычит Том между ее губами, порочно проводя своими по ее губам, щелкая зубами, —Скучал по твоему чертову рту, милая, по твоим губам… Его руки скользят вниз по ее шее к заднице, легко приподнимая ее, и она обхватывает его ногами за талию, вжимаясь своей промежностью в тепло его прикрытой тканью длины, медленно напрягающейся под ее прикосновениями. Гермиона отдает столько же, сколько получает, и она ненасытна. Она зарывается пальцами в его темные кудри, прижимая его к своему рту, когда он прижимает ее к себе, и она глотает все его тихие звуки с каждым движением своего языка у него во рту. —Скучала по тебе, — шепчет она в его тепло, накрывая своими губами его губы и забирая кислород из его легких, беспорядочно, голодно и хищно. —Так сильно. Скучала по твоим поцелуям. Гермиона откидывает его голову назад и прижимает его шею к своим губам, и она кусает, оставляя синяки и впиваясь в кожу прямо под его челюстью. Том издает стон, который она чувствует до глубины души, и его хватка на ее бедрах почти причиняет боль. —Не оставляй следов, — удается простонать ему, откидывая голову к стене. Она проводит зубами по выступающим венам на его шее, нежно, дразняще, прежде чем втягивает кожу губами, почти оставляя синяк… —Гермиона, не надо. Она замолкает, дорожка слюны соединяет ее губы с его кожей, и они на мгновение застревают во времени. Это первый раз, когда он помешал ей пометить его, оставив свои засосы у него на шее, и это такое жестокое напоминание о том, что она потеряла. Гермиона снова проводит губами по его подбородку, на этот раз нежнее, прежде чем провести рукой по его груди, такой же теплой, твердой и рельефной, какой она ее помнит… Гермиона высвобождается из его объятий, опускаясь перед ним на колени. Ловкими пальцами она быстро справляется с его ремнем и брюками, пока не обхватывает пальцами его член. —Блядь, — ругается Том, дергаясь в ее руке. Она наклоняется вперед, чтобы взять его в рот, только головку, водя там языком, и Том издает эти низкие, гортанные звуки, которые она ощущает прямо в своем влагалище. Она скользит губами еще ниже по его длине, втягивая щеки. —Боже, милая, твой гребаный рот, — выдыхает Том, одной рукой хватая ее за волосы. Она стонет, когда его пальцы сжимаются в ее волосах, и он толкается, душит ее, и она принимает все это, принимает это. Он трахает ее в рот так жестоко, что она начинает плакать. Гермиона смотрит на него сквозь трепещущие ресницы, покачивая головой вверх-вниз на его члене, прежде чем расслабить горло, чтобы принять его полностью, и она стонет и… —Твой чертов рот, Гермиона, — стонет Том, опуская взгляд. —Твой рот убьет меня. Выглядит так идеально, милая, мой член у тебя в глотке. Его зрачки расширены, глаза черны, как смоль, когда он прижимается к ее щеке, надавливая большим пальцем на отпечаток своего члена у нее во рту, и повсюду слюна, стекающая по ее подбородку, грязная и влажная, и все на вкус как он, соленое и всецело его. —Черт, Гермиона, я скучал по твоему рту — он такой чертовски идеальный, Боже, вот так, милая, возьми его. Гермиона знает, что ее трусики тоже насквозь промокли, ее бедра неудобно прилипают друг к другу, и она, наверное, плачет, черт возьми, ее влагалище пульсирует, когда она снова и снова давится его длиной. Она опускает руку, чтобы потереть свой собственный набухший клитор, и ее влага стекает по ее собственным пальцам. Том крепче сжимает ее волосы в кулаке и с силой опускает ее вниз по своему члену, головка упирается в заднюю стенку горла, ее губы раздвигаются, и она не может сдержать стон, который вибрирует в ее горле, а он над ней матерится. Она знает, что он почти у цели. То, как его бедра подрагивают у ее рта. Сжатые челюсти, твердые, как мрамор. Темнота в его глазах, трепетание ресниц, чернильных и сладких, на его скулах. Его прерывистое дыхание, румянец на шее. Том смотрит на нее сверху вниз, его ноздри слегка раздуваются, когда он наблюдает, как она трет свое нетерпеливое влагалище, впиваясь пальцами, когда она вводит его член себе в глотку, ее язык обводит вену внизу, и блядь — ей хорошо. —Я близко, — предупреждает он ее. Гермиона прижимается губами к его члену по всей длине, продолжая втягивать щеки, и она просовывает два пальца в свое влагалище, когда круговыми движениями проводит по клитору, добиваясь собственной кульминации. Она чувствует, как он вздрагивает от ее прикосновений, слышит его низкий стон, и кончает, когда первые струйки его спермы попадают на кончик ее языка, прямо в горло. Гермиона проглатывает оставшуюся часть, которая немного стекает по ее подбородку, пока она лениво двигает пальцами внутрь и наружу. —Красиво, — бормочет ей Том, все еще выглядя ошеломленным, проводя большим пальцем по ее щеке. Он осторожно вытаскивает член. Она встает на слегка дрожащие колени, Том подхватывает ее, когда она спотыкается. —Я скучала по тебе, — выдыхает она, ощущая его вкус на своих губах. Том смотрит на нее задумчивым взглядом, прежде чем притянуть ее к себе и нежно поцеловать, так нежно, совсем не похоже на их предыдущий поцелуй. Его губы ласковы на ее собственных припухших губах, и в этом медленном поцелуе есть что-то такое, чего, Гермиона клянется, раньше не было, эта томительная, тянущаяся пауза каждый раз, когда она вдыхает, при каждом прикосновении его горячего дыхания к ее губам. Он целует ее благоговейно, с тем обожанием, которое, как она инстинктивно понимает, мимолетно, так сладко, что это кажется неправильным. Когда Гермиона отстраняется, ее рот все еще нависает над его ртом, скользкий от его слюны, она смотрит в его темные глаза, в глубокие зеленые крапинки в них и думает ох. Том так красив, что это причиняет боль. Эта мысль опустошает, поэтому она снова прижимается губами к его губам, просовывая свой язык внутрь, когда он раздвигает их, и возникает особый ритм, который держит ее в плену, когда она осознает, на что похож этот поцелуй, тепло его рта подобно угасающему очагу, угли едва тлеют, мерцая, пока она хоронит их. Ее зубы впились в мягкость его губ. Это их поцелуй-прощание. После этого он дает ей свой носовой платок, чтобы вытереть сперму с ее подбородка. Том улыбается ей, его глаза удручающе пусты, ровным счетом ничего не выражают. Он вызывает ей такси до дома, говорит «спасибо» и уходит. Одинокий луч оранжевого света проникает в единственную уборную, где она сидит в одиночестве. Гермиона думает, что ей следует написать протокол по этому поводу. Методику, позволяющую взять себя в руки после того, как ты сдался, потому что единственный человек, которого тебе не следовало отпускать, ушел, и ты остался один на один с каждым сожалением, демон на твоем плече прихорашивается от радости. В конце концов, она ученый, и в ее голове слишком много мыслей, прерываемых одним-единственным вопросом. Как тебе удавалось собирать себя по кусочкам, Риддл, каждый раз, когда я уходила? *** После этого Гермиона нечасто с ним видится. Но когда семестр заканчивается, и она, наконец, поступает на последний курс колледжа, все еще находясь на пике своих исследований, выиграв национальную конференцию по биохимии и молекулярной биологии, она получает от него посылку. Конечно, на нем нет надписи, потому что Том такой драматичный засранец, но он подписывает его словами «горжусь тобой», чтобы она знала, что это от него, чистый росчерк его сценария. Это ее любимый кофе в зернах, арабика, средней обжарки. Она получает от него сообщения в тот же день. Том Риддл (9:10): Поздравляю с наградой. Я знал, что ты ее получишь. Том Риддл (9:11): Я всегда горжусь тобой. Том Риддл (9:12): Не бойся этого года, я знаю, ты его порвешь. Гермиона не отвечает. Она смотрит на сообщения, пока ее грудь не перестает сжиматься от того, как сильно она скучает по нему, потому что, блядь, это больно, из-за того факта, что он вспомнил ее гребаную конференцию, ее любимые кофейные зерна, что она учится на последнем курсе и до смерти напугана, потому что это год защиты диссертации. Из-за того факта, что он все еще гордится ею. Невысказанное «да, я все еще верю в тебя» от него. Боже. Гермиона возвращается к идее двигаться дальше, за исключением того, что потеря, которую она испытывает из-за этого, снова погружает ее в состояние тоски по нему, и больше нет способа разобраться в этом, кроме знания того, что расстояние заставляет сердце становиться нежнее, и в то же время разбиваться. Неловко, что именно Драко Малфой застает ее в разгар нервного срыва. В тот день днем она проходила мимо отдела биохимии, намереваясь завершить свое лабораторное расписание, когда случайно столкнулась с Томом Риддлом и Беллатрисой Лестрейндж, его рука лежала у нее на плечах. Гермиона убегает. Она бежит, пока не видит первую свободную скамейку во дворе, и плачет, потому что прошло два, три, может быть, шесть месяцев с тех пор, как она видела его в последний раз, а она все еще хочет его, хочет быть тем человеком, которого он держит в своих объятиях, просто так. —Грейнджер? Ты в порядке? Ее глаза воспаленные и припухшие, когда она поднимает взгляд на лицо Драко. —Малфой, — фыркает она, пытаясь изобразить улыбку. Вероятно, ей это не удается, судя по все еще озабоченному выражению его лица. Ей нужен кто-то прямо сейчас. Возможно, Драко. —Хочешь выпить? Я угощаю. Он озабоченно хмурит брови, глядя на нее. Проходит мгновение, прежде чем он протягивает руку. —Конечно. Они идут в маленький паб, ближайший к их лабораторному корпусу, уютный и тихий, такое место, куда люди приходят, чтобы излить душу. Подальше от любопытных ушей. Наверняка самый дальнее от здания Колледжа менеджмента. —Никогда бы не подумал, что ты такая трусиха, Грейнджер, — комментирует Драко, потягивая джин. Гермиона свирепо смотрит на него, прежде чем протянуть руку через стол, чтобы взять рюмку текилы с его стороны. —Заткнись, Малфой. —Ты хочешь его, — продолжает он, весело наблюдая за ней поверх своего бокала. —И он уже был у тебя, прямо в твоих блять руках, и ты отпустила его. Потому что ты была напугана. —Я не отпускала его. —Нет, нет, — Драко качает головой. —Ты именно это и сделала. Он был готов рискнуть всем ради тебя. Он боролся за тебя, просил тебя остаться, даже сказал тебе, что он твой, а ты отпустила его, потому что испугалась, что он хотел тебя так же сильно, как ты хотела его. —Знаешь, Гермиона, — говорит он —Ты лучшая на нашем курсе, но чертовски тупая. Она опускает рюмку. —Ты хочешь его, но боишься сказать ему об этом, — добавляет Драко. —Потому что как только ты это сделаешь, назад уже ничего не вернешь. Ты боишься услышать от него ответ, потому что он может причинить тебе боль, не обращая внимания на тот факт, что тебе уже сейчас больно. Ты начала устраиваться, прониклась к нему чувствами, а потом сбежала, обвинив во всем его и его девушек, не признав своих проблем с общением и того факта, что ты тоже встречалась со мной. —Мне жаль. —Все в порядке, в любом случае, я вроде как сам во всем разобрался. Значит, ты за ним не пошла, потому что?.. —Он с другой девушкой. —Белла? — он усмехается, допивая остатки своего джина. —Они не вместе. Белла встречается с девушкой с коммерческого факультета. —Он мог бы сказать мне это. —Ты не спрашивала, — указывает Драко, —Или спросила, и тебя не удовлетворил его ответ. И ты расстроена, потому что не могла просить о большем, поскольку не имела на это права. После этого ты не пыталась, потому что тоже боишься конкуренции. —Иди нахер. —Хотя я не понимаю, почему ты так напугана? — спрашивает он ее. —Потому что он, очевидно, хочет тебя так же сильно, как и ты сама. Черт возьми, он отправил тебе кофейные зерна, и прошло, сколько, шесть месяцев с тех пор, как вы виделись в последний раз? —Потому что это Том Риддл, — бормочет Гермиона. Она не трезва, но и не настолько пьяна, чтобы забыть о сверхъестественном страхе, о бегстве. —Потому что это он, а Том Риддл ни с кем не связывает себя обязательствами, — продолжает она, уставившись на полупустую бутылку дерьмовой водки. —И я не хотела быть настолько глупой, чтобы думать, что могу это изменить. Драко задумчиво напевает. —Хочешь еще рюмочку, Грейнджер? Она качает головой. —Я не могу винить тебя, — говорит ей Драко, выпив свою порцию. —За то, что ты так думаешь о Риддле. Возможно, вначале это разумный ход. Но из-за этого ты его не видела, даже когда он обнажался перед тобой. Даже когда он отдавал тебе все. —Это что-то слишком важное для Тома Риддла и ты… выбросила это, — прямо говорит он, не приукрашивая правду. —Потому что испугалась. Так что ты гребаная трусиха, Грейнджер. Ты не позволила себе увидеть, насколько сильно он мог измениться ради тебя, и это твоя ошибка. Твоя ошибка в том, что ты предполагала о нем худшее, даже когда это было неправдой. Поэтому ты отпустила его. Бинго. Она выпивает шот. —Тебе следует двигаться дальше. Гермиона качает головой. —Я не могу. —Не можешь или не хочешь? —Я не хочу, — исправляется она. —Я не готова отпустить его. —Потому что ты все еще хочешь его. Не вопрос, а ответ. Она кивает с горькой улыбкой на лице. Драко заказывает ей стакан воды и кофе, потому что, по его словам, ей нужно протрезветь. Правда в том, что нет ничего более отрезвляющего, чем ее гребаные чувства, так что, ура. —Ты все еще хочешь его? —Да. Драко пристально смотрит на нее, его остекленевшие глаза задумчивы и глубоки. —Тогда тебе придется рискнуть. —Рискнуть чем? —Сломаться. Получить травму. Потому что хотеть недостаточно, Гермиона, — тихо говорит он, обнажая правду о том, почему Тому удалось уйти от нее, несмотря на то что он хотел ее. —Ты не получишь ничего, будучи одной ногой за дверью. Ты прыгаешь головой вперед и молишь гребаного Бога, чтобы он был рядом, готовый собрать тебя обратно, когда ты сломаешься. Ты веришь, что он поймает тебя, и рискуешь упасть и разбиться. Ты сможешь так? Гермиона закрывает глаза, думая о нежном изгибе его улыбки, когда он проводит пальцами по ее волосам после секса. Думает об этом ярком, снисходительном блеске в его глазах всякий раз, когда она задерживается в его объятиях чуть дольше положенного, и проводит пальцем по татуировке в виде змеи на его бицепсе. Думает о том, как он поцелуями вытирает ее слезы. Гермиона думает, что разбила бы себе сердце еще за одну ночь с ним. *** Гермиона Грейнджер устала от того, что ей причиняют боль. И все же, тем не менее. Сердце хочет того, чего оно хочет. И если она собирается сломаться, то лучше пусть это будет из-за его рук, чем из-за чьих-либо еще. *** Гермиона Грейнджер (23:28): привет, э-э Гермиона Грейнджер (23:28): ты занят сейчас? Том Риддл (23:30): Привет, вроде того. Работаю над кое-какими бумагами. Том Риддл (23:30): Тебе что-нибудь нужно? Гермиона Грейнджер (23:31): о, ладно Гермиона Грейнджер (23:31): ничего особенного, я просто Гермиона Грейнджер (23:32): наверное, хотела поговорить Том Риддл (23:33): Может быть, на следующей неделе? Гермиона Грейнджер (23:34): я хочу тебя увидеть Том Риддл (00:35): Я могу выкроить время. У меня. Гермиона Грейнджер (00:40): ты уверен? Том Риддл (00:41): Напиши мне, когда будешь здесь. *** —Можно мне войти? Том пристально смотрит на нее, его лицо ровное и нейтрально спокойное. Он стоит у открытой двери, все еще в домашней одежде, очки висят рядом с рубашкой. Гермиона понимает, что он занимался. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, и она наслаждается этим, ее взгляд скользит по дневной щетине на его подбородке, чернильным ресницам, темным локонам, которые падают ему на лоб, мягкие и податливые. —Нет, — говорит он ей. —Здесь холодно. Том снимает куртку, слегка наклоняясь вперед, чтобы накинуть его ей на плечи. —Говори, — говорит он. —Ты ведь за этим здесь? Она делает глубокий вдох. —Я ненавижу тебя. На мгновение на его лице мелькает раздражение, и он возвращается в свою квартиру, собираясь закрыть дверь. —Если ты просто собираешься оскорблять меня, уходи. Куртку можешь оставить себе. —Я ненавижу тебя, — повторяет Гермиона, тяжело дыша. О Боже, она что, вот-вот заплачет? —Потому что ты первый человек, в которого я влюбилась, и я никогда… Она резко выдыхает. —Я никогда не ожидала, что ты меня поймаешь, потому что, черт, из всех людей я влюбилась в Тома Риддла. Было легче сбежать, чем надеяться, что ты захочешь собирать меня по кусочкам после этого. Том замирает. —Прости, что убежала. И я знаю, — продолжает она. —Я знаю, что не имею права требовать или просить тебя о чем-либо. Не сейчас. Даже когда мы были вместе, хотя на самом деле мы не были вместе, не совсем, но я так, так устала. Я так устала убегать. Том закрывает глаза. Гермиона наблюдает за медленным движением его горла, когда он сглатывает, и она ничего не может для него сделать, потому что сама ломается. —Я знаю, что мы ввязались в это… — говорит она. —…без каких-либо условий. Я все равно влюблялась в тебя. Я все равно хотела тебя. Хочу тебя, я имею в виду. —И, может быть, это ошибка, — горько смеется Гермиона, —Но, черт возьми, я не могу так это назвать, не тогда, когда я всегда была самой живой с тобой. Я была напугана до смерти, понимаешь? —В первый раз, когда я поняла, что влюблена в тебя, я чуть не закричала от того, насколько я была напугана, — продолжает она. Она отвела от него взгляд, вместо этого сосредоточившись на той точке внутри его квартиры, за его плечом. Что-то в Гермионе разбивается вдребезги, когда она понимает, что это полароидный снимок его и Беллы, и блядь. Она расправляет плечи. —Мне следовало закончить это тогда, но я еще не была готова отпустить тебя. Даже если я не обладала тобой полностью, этого было достаточно, и я не была… Я не могла от этого избавиться. От нас. От тебя. —Почему ты мне не сказала? Что ты хотела меня. Гермиона пожимает плечами. —Белла? Тот факт, что я была напугана? Том молчит. —Я так боялась тебя, что не… — она замолкает. —Не видела, как сильно ты заботился обо мне. Глупо, правда? Глаза Тома мрачнеют, и ей это не нравится. Она ненавидит этот взгляд в его глазах, потому что ей не нужна ни его жалость, ни его сочувствие, ни его понимание. —Я так боялась, что ты разобьешь мне сердце, я не могла заставить себя поверить, что ты хотел меня так же сильно, как я тебя, — говорит Гермиона. —Это моя вина. Но, черт возьми, Том, ты — это ты. —Кто я вообще такая, чтобы ты хотел меня вернуть? — спрашивает она его, глупые слезы уже текут по ее щекам, и ей больно. —Я —это просто я, Гермиона Грейнджер, мне почти двадцать, и я все еще чертовски влюблена в тебя, и я не… —Гермиона —Я так сильно хочу тебя… — признается она. —…что это сделало меня глупой. И я была так чертовски одержима идеей защитить себя, потому что была убеждена, что ты сломаешь меня. —Не то чтобы это как-то помогло, потому что ты все равно ломал меня каждый день, — улыбается Гермиона, уголки ее губ резкие и печальные. —Но это была не твоя вина, не так ли? Это была моя вина. Она качает головой —Но дело не в этом. Что я хотела тебе сказать, так это то, что я не возражаю, — выдыхает Гермиона, испуская последний дрожащий вздох, потому что это все ее карты, выложенные перед ним, —Потому что в конце концов я не против сломаться, если это сделаешь ты. Выражение лица Тома меняется на искреннее удивление, он ошеломлен ее признанием. —Мое сердце твое, Том Риддл, — сдается она, совершенно беззащитная. —Делай с ним, что хочешь. —Гермиона. —У тебя есть полное право прогнать меня, — говорит она. —Но я так сильно хочу, чтобы ты был в моей жизни. Я хочу, чтобы ты трахал меня до одури, а потом целовал и желал доброго утра, когда я проснусь. Я хочу послушать о твоих дурацких декламациях в классе. Я хочу рассказать тебе все о том, что я взорвала в лаборатории. Я хочу быть с тобой, когда ты поступишь в юридическую школу. Я хочу, чтобы мой первый праздник, когда я поступлю в аспирантуру, был с тобой. Я хочу обсудить с тобой свою диссертацию. Я хочу… —…я хочу, чтобы с тобой было все, — заканчивает Гермиона. —Если я все еще буду твоей… — говорит она ему. —Я твоя. Ты примешь меня? Удар, и еще один, и еще. Неловкое молчание повисает между ними, и ей требуется каждая клеточка ее существа, чтобы не развалиться на части так полностью перед ним, не так, не прямо сейчас. Гермиона делает шаг назад. —Очевидно, ты не обязан давать мне ответ сейчас. Хорошего вечера, Том. Удачи тебе с показаниями или еще с чем-нибудь, — она указывает на его квартиру. —Я пойду. Она поворачивается. К тому времени, когда она осознает, что на ней все еще его куртка, она уже на полпути по коридору, поэтому прижимает ее к себе крепче, потому что, если это единственное, что она может оставить от него, она больше это не отпустит. Том останавливает ее. Он обхватывает рукой ее запястье, притягивает к себе, ее спина прижимается к его груди. Ее колени подгибаются, и он удерживает ее в вертикальном положении, одной рукой обхватывая ее за талию, чтобы прижать к себе. Он склоняет голову ей на плечо, его дыхание горячее и влажное у ее уха. —Я не отпущу тебя, — говорит ей Том серьезно, глубоким и низким голосом. —Как только ты будешь моей, все. Больше никаких побегов, Гермиона. Она плачет. —Ты моя, — бормочет он. Он заправляет несколько ее локонов за ухо, нежно целуя ее в щеку. —Гермиона. Моя милая девочка. —Ты уверен? — она заикается, икая в перерывах между рыданиями. —Я же говорила тебе, Том, ты не обязан давать мне ответ сейчас, я могу подождать… —…не будь глупой, Гермиона, — он прижимается губами к уголку ее глаза, ее слезы на его губах, —Моим ответом всегда была ты. —Я хочу тебя всю, — говорит он ей, так мягко, так нежно, но уверенно, по-настоящему и неоспоримо. —Я хочу все твои плохие ночи. Я хочу, чтобы ты рассказала мне все о своих исследованиях и этих глупых лаборантах. Я хочу, чтобы ты улыбалась первым делом утром, когда я просыпаюсь, держа тебя за руку. Я хочу все твои слезы, и гнев, и каждую трещину на сердце, которая у тебя когда-нибудь будет. Я заполучу тебя всю, Гермиона Грейнджер. Гермиона поворачивается в его объятиях, встает на цыпочки и целует его. Ощущение того, что она наконец-то вернулась домой, мягко трепещет, хрупкое, как крылья, и это долгое чувство оседает под ее кожей, как сахарная пудра, сотканная из шелка, вечно приятное. Целоваться с Томом Риддлом вот так — это своего рода свободное падение, похожее на полет, и, возможно, где-то там произойдет крушение, но пока нежность этого вырезана из той же кожи, что и распускающиеся цветы, уверенная и правдивая, даже с обещанием гибели в будущем. Это прекрасная капитуляция. Капитуляция, только для него. Том смеется в ответ на поцелуй, губы растягиваются в легкой улыбке: —Уже не терпится? —Твоя, — говорит она ему. Они разделили теплое дыхание. —Моя, — соглашается он. Вот и все. Позже она будет задаваться вопросом, почему она вообще боролась с этим, почему ей вообще пришло в голову пойти против неизбежного падения в Тома Риддла. Она будет удивляться, почему у нее вообще были сомнения, потому что к этому времени она бы запечатлела в своей памяти каждое прикосновение его губ, каждый их изгиб, и все равно хотела бы большего. Она все равно будет знать, что ей этого недостаточно, никогда не будет достаточно. Не тот человек, не то время. Но когда они, спотыкаясь, вернутся в его комнату, обмениваясь поцелуями, которые наконец-то принадлежат им, Гермиона подумает, что это не имеет значения, пока это он. *** @riddlefinsta поделился новым постом в Instagram. [Описание изображения: раннее утро, золотистый солнечный свет струится через окна в комнату. Гермиона спит, обнаженная кожа запуталась в темных простынях Тома, ее каштановые кудри разметались по всей кровати. У основания шеи Гермионы и на плече видны засосы, ярко-фиолетовые и темно-красные. Она спит рядом с ним, держась за руки с ним, с переплетенными пальцами.] Лучшее зрелище, от которого я когда-либо мог проснуться. Комментарии @bellapriv: НАКОНЕЦ-ТО @bellapriv: ВЫ УПРАВИЛИСЬ ВСЕГО В ДВА СЕМЕСТРА @braxof: когда ты приведешь ее на наши ночные посиделки