Вещь

Во времена службы в армии, в самом начале войны, у Мори появилась одна довольно полезная привычка. Если ему приходилось подлатать какого-нибудь высокопоставленного человека, он старался воспользоваться возможностью и разговорить пациента. Под ударной дозой болеутоляющих, — тогда они ещё были в распоряжении у полевых врачей, — и влиянием болевого шока офицеры, капитаны и прочие большие начальники становились крайне болтливыми. Никаких крупных секретов Огаю выловить пока не удалось, но множество интересных мелочей и болевых точек удобно хранились в голове. Война закончится, а влиятельные люди останутся; пока он не заимеет и себе достаточно влияния, нужно отыскать рычаги давления на тех, кто вроде бы выше — так рассудил хирург. Ему нужно было абсолютно всё: интрижки, неудачные высказывания в компании ненадежных людей, мелкие финансовые махинации, истории о взятках, доносы на ближайших коллег, слухи с самого верха. Мори собирал информацию и ждал момента, когда сможет ею воспользоваться. Болтовня этих людей, — в абсолютном большинстве мужчин с прокуренными и пропитыми голосами, сальными шуточками и небогатой речью зачастую была невыносима, но Огай сжимал зубы и улыбался, кивал и внимательно слушал. В один из дней, когда ситуация на поле боя особенно накалилась, к Мори попал один интересный персонаж. — Капитан Оочи Фукучи, верно? — вежливо удостоверился врач, желая увидеть реакцию. — Он самый, — с тяжелым выдохом ответил пациент, откидываясь на стену за спиной. «Имя точно выдуманное» — подумал Мори «Как и твоё» — усмехнулся внутренний голос. На первый взгляд для врача всё было довольно обыденно. Человек, сидящий на кушетке, слегка морщился и прижимал к кровоточащему плечу какие-то грязные тряпки. Будь его воля — Мори бы на законодательном уровне запретил прикладывать к открытым ранам эти жалкие пародии на ткань. С бактериями, некрозом и заражением крови бороться в полевых условиях в стократ сложнее, а порой и не хотелось даже — мол, страдай, казак, за собственную глупость. Сколько жизней людей, не имеющих даже базовых понятий о санитарии, было положено на это заблуждение — Гиппократ юлой в могиле вертится! Но это так, к слову пришлось. Капитан перед ним был в слишком хорошей физической форме для своего положения: военные его статуса получали больше доступа к комфорту и излишествам, а требований к ним было меньше. К тому же, он выглядел значительно моложе, чем все его равнопоставленные коллеги, больше тридцати ему и не дашь. «Ты тоже слишком молод для главного хирурга в части, Ринтаро» — снова передразнил внутренний голос. Мори только покачал головой на собственные мысли и срезал почти весь рукав формы сероволосого пациента, обнажая рану. — Ничего страшного, но швы придется наложить. Фентанил? — Нет, спасибо, доктор, — отмахнулся Фукучи. — Нет необходимости перед мной храбриться, — ответил Мори, доставая обезболивающее, шприц и прочие инструменты из шкафчика, — Я для галочки спросил. Капитан что-то неразборчиво хмыкнул. Судя по ответам, Огай ходил по тонкому лезвию его неприязни и симпатии. В целом, он именно этого и добивался. Пока врач дезинфицировал инструменты, ведь в правительстве и не слышали о том, что по-настоящему стерильными медицинские приборы бывают только один раз, со стороны кушетки раздался хриплый от долгого молчания голос: — Слышали о тех убийствах на верхушке? О, в этот раз и клещами вытягивать ничего не пришлось. День Мори слегка улучшился. — Думал, это просто слухи, — пожал плечами Огай, — Выходит, ошибся. — То-то и оно. Я даже знаю человека, который это сделал. Хотя порой мне кажется, что он и не человек вовсе. Фукучи предпринял попытку размять затекшую спину, но только потревожил раскуроченное плечо и недовольно сжал зубы. — Вы могли бы неплохо выиграть, сдав его правительству. — Это точно. Только сложновато донести на своего лучшего друга, — буркнул капитан. «Лучшего друга»? Они что, в детском саду? — В наше с вами время дружба и гроша ломаного не стоит, — ответил Огай, давя улыбку. Обернувшись, Мори встретился с вперенным в него немигающим взглядом лиловых глаз из-под полуприкрытых век. Похоже, задел за живое; пока что только фигурально, зашивать рану ему еще только предстояло. — Поговори мне тут, докторишка, — процедил сквозь зубы Оочи, и добавил, уже спокойнее, — Хотя Юкичи думал так же. Огаю с трудом верилось в услышанное: этот капитан, наверняка прошедший черт-те сколько горячих точек этой войны и, мало ли, какой еще другой, держал неподдельную и такую огромную обиду на своего старого друга. Врач не мог бы сейчас точно сказать, что произошло между ними, но ясно видел: этот Юкичи явно не на войне, и скорее всего этим сильно задел Оочи. Разочарование капитана — что антральная язва. По сей день истекает желчью и даже не думает закрываться, причиняя только боль. Совершенно антинаучное заключение проскользнуло в мыслях Огая: когда-нибудь яд этого страдания по сосудам дойдет до мозга и начнет управлять действиями и мыслями, как паразитирующий грибок. Однако какое ему дело? Врач надеялся только на одно — никогда его больше не увидеть, как и любого своего пациента. По любой из возможных причин. Пациента Мори передал освободившейся санитарке. Трусливым его не назовешь, но работать под тяжелым взором не хотел из принципа. Этого дерьма ему и так хватало, благодарю покорно. Прошли годы с того дня, но инцидент вновь всплыл на поверхность памяти Огая, когда он впервые увидел телохранителя, приставленного к нему Нацумэ-сенсеем. Имя у него было отнюдь не редкое, но все же заставило затрезвонить нужные звоночки. Буквально два дня наблюдения за человеком, присутствие которого практически не ощущалось, если он молчал, — завидный навык для простого охранника, — и Мори знал, какие вопросы задать следующему своему пациенту. Следующий пациент оказался слишком уж наслышан, и Огаю удалось собрать приличных размеров ментальное досье на своего нового напарника. Примечательно, что заканчивалось оно прямой цитатой того бандита: «А потом — как в воду канул». Как же, как же — думалось подпольному врачу, — твой великий и ужасный Серебряный волк в соседней комнате медитирует. Вот и сейчас, перебирая в руке пепельные волосы спящего у него на плече мечника, Огай думал, что ни грамма он не похож на того, кого описывали капитан и бандит. Ему хотелось бы познакомиться с тем самым легендарным наемником, увидеть жажду крови, не спрятанную за натянутым безразличием, понять по-настоящему, почему его прозвали зверем и не-человеком. Так было бы немного интереснее, но такому Фукудзаве Мори не задумываясь воткнул бы скальпель в шею при первой возможности. Прирученный же гениальным мальчишкой Волк представлял собой нечто иное, будто совсем недавно обколол себе предплечье лидокаином и отрезал свое прошлое одним резким движением. Огай мог бы сдать его полиции. Огай мог бы убить его самостоятельно. Огай мог бы шантажировать его чем-нибудь из картотеки прошлое-юный детектив-еще более древнее прошлое. Мог бы, но не стал.