Возвращение

Пожилой мужчина лежал на кровати в белой комнате и пытался вспомнить. Эту комнату и чем он был до этой комнаты. Но только лишь он натыкался в памяти своей на что-то родное и знакомое, как тут же звон в ушах, головная боль и обрывки чьих-то странных, звучащих у него в голове фраз уводили его от родного. Вспомнил он карие, со страданием и любовью смотрящие на него глаза, вспомнил руки (матери или?) которые, любовно укрывали его одеялом, приносили облепиховый чай, аромат которого разносился по светлой, уютной, далекой и с болью отдававшейся в сердце, комнатке. Там было окно. И морской свежий ветер развевал незатейливую шторку в том самом окне. А может это был степной ветер. А может всего этого и не было вовсе. Дверь, в одной из белых стен, распахнулась и вошла грузная женщина в белом халате, похожая на взлизистую медузу. Выпучив свои прозрачные, навыкате глаза на пожилого мужчину, она пробасила: -Всеволод Алексеич, наконец-то проснулись. Как вы себя чувствуете? «Я - Всеволод Алексеевич Туманов»-вспомнил он. Медсестра наполняла комнату гулом своего голоса и он никак не мог сосредоточиться, выхватывая отдельные слова «Зарина Аркадьевна придет…Немного полежать, поправиться...Операция прошла успешно» Туманов думал, что есть где-то другая медсестра (не похожая на медузу), которая начинала понемногу подбираться к его памяти. И уже он вспоминал, что руки, которые он принял за материнские принадлежали той самой медсестре. И уже он вспоминал, как руки гладили его по голове. Что руки укрывали его одеялом. Почему так больно и страшно об этом вспоминать? Почему кажется, что эта белая комната и «Зарина Аркадьевна» (тут он сразу вспомнил свою жену) встали на пути к его счастью, встали на пути тому остатку жизни, который он еще может прожить? Зарина Аркадьевна явилась вечером. Крупным бедром налетев на дверной косяк, ворвалась в комнату к слабому, взволнованному пожилому человеку. --Послушай, я добра тебе желаю. Хватит играть во влюбленного престарелого юношу. К тебе это не идет. Ты уже отыграл свое лет 30 назад. До чего ты еще себя хочешь довести в своем Прибрежном? Сердце тебе уже прооперировали, а дальше что? Твоя Сашка куда смотрит, я не понимаю? Я была лояльна к вашим отношениям, но мне все это надоело до чертиков. Ты мне не чужой! -Какого ,к черту, влюбленного юношу? Туманов хотел многословно начать что-то объяснять, но осекся. Ей этого не понять. «Отношения, влюбленный юноша» Да что она может понимать? Зачем она опошляет все то, что нельзя топтать грязным сапогом и трогать грязными лапами. Туманов замолк и начал с тоской смотреть в предвечерний зимний сумрак. В сумраке летали снежинки. И сосновый лес темнел в окне зловеще, не предвещая хорошего. «Куда они меня притащили? Подмосковье чтоли? И моря тут нет. Сейчас бы трубочку со сгущенкой…»- подумал Туманов и совсем скис и затосковал. Зарине он больше не сказал ни слова. Пошли они к черту, пусть весь мир летит в тартарары. Потянулись долгие-долгие дни в больнице. Однажды Туманов очнулся среди ночи и понял, что не может больше находиться в этих стенах. Надо найти вокзал, купить билет и поехать в Прибрежный. «Вот Сашенька-то удивится» Он вспомнил как его буквально вырывали из ее рук в момент прощания, там далеко, у моря. Как Сашка с ненавистью смотрела на Зарину и ее помощников, которые собирали осунувшегося Туманова в путь. Он боялся встречи с ней, но в то же время он боялся не увидеть ее больше никогда. Он был старым, испуганным эгоистом, который хотел вернуться туда, где его любили и принимали любым. А он любил ли? Туманов задумался и его лицо передернулось судорогой. Всеволод Алексеевич был очень слаб, несмотря на удачную операцию. Восстановление предстояло долгое. Передвигаясь по палате, как сомнамбула налетал на стулья, тумбочку, ронял предметы. Наскоро покидав вещи в сумку, надев наизнанку (и даже не заметив этого) пальто, вышел он в ночи в ненавистный больничный коридор. Тихо прошаркав мимо спящего охранника ступил, наконец, в холодную, беззвездную, пахнущую соснами ночь. Туманов шел медленно, углубляясь в темноту, улыбаясь чему-то своему. Ему казалось, что он уже преодолел значительную часть пути, что скоро он будет на вокзале. В то время как он топтался на месте и силы покидали его. -Всеволод Алексеи-и-ич! -Вдруг сзади он услышал окрики и поспешные тяжелые шаги нескольких пар ног. Как труба иерихонская заорала медсестра: «Вы далеко ли собрали-и-ись?» -Ребята, оставьте меня в покое, пожалуйста. Считайте, что я выписался. -То есть как это «выписался»? —взорвалась медсестра—Нас всех тут уволят к чертовой матери, когда утром вас замерзшего найдут около сосенки! -Не найдут! Огрызнулся Туманов. Медсестра, санитар и охранник сокращали расстояние между Тумановым и собой. Мгновение и медсестра схватила Всеволода Алексеевича за рукав пальто, рванула как бешеная собака. Туманов, как тряпичная кукла, не в силах сопротивляться, вяло оттолкнул ее. Медсестра поскользнулась, сматерившись упала на землю и в исступленной злобе вцепилась в ноги Туманова. Ему показалось, что он перестал находиться в реальном мире. Санитар, охранник и медсестра заполняли собой все пространство, их злобные надоедливые рожи, их огромные ручищи хотели затянуть его во мрак ночи навсегда. Сосны молча наблюдали за совершающимся. Всеволоду Алексеевичу стало жутко, он хотел бежать, но его обхватили тысячи рук и все, что он мог это стоять на месте и цепенеть от страха, зажмурившись. Земля начинала уходить из-под ног. -САША!!! САША-А-А!!!—вдруг закричал он голосом человека, которого через секунду ждет неизбежность. Но не услышал своего голоса. Лишь сиплый шепот. -Что такое Всеволод Алексеевич? Господи, вы чего такой белый? Кошмар приснился? Услышал он голос откуда-то сверху, из самого неба. Всеволод Алексеевич открыл глаза и увидел себя лежащим на кровати. В родном домике у моря. Увидел он карие, со страданием и любовью смотрящие на него глаза, почувствовал руки, которые укрыли его одеялом и принесли облепиховый чай. Аромат его разнесся по светлой, уютной летней комнатке. Там было окно. И морской свежий ветер развевал незатейливую шторку в том самом окне. И это было наяву.