Февральские кошки

13 февраля 2005 года. 
 Мирное утро в живописном городе Кимпхо обернулось страшной трагедией…

Хан Джисон приложил ледяные ладони к разгоряченным щекам, наверняка налившихся цветом спелой клубники. 

Смутное тепло окутало продрогшие пальцы, отдалось неприятным жжением. Кожу хотелось расчесать до кровавой кашицы — и ведь мама с утра напоминала надеть варежки… Гремела кастрюлями, ложками и древним тостером, на боку которого растекся желтый динозавр, и всё напоминала-напоминала-напоминала… Джисон же настолько боялся не успеть, что зеленые варежки на резинке остались лежать на тумбочке, липучки на сапогах торчали в разные стороны, а шапка съехала набекрень. Широкий колючий шарф зацепился за пуговицу, волочась по снегу мохнатой анакондой, и в целом он напоминал небрежный цветастый ворох, нахально бушевавший посреди белесого пейзажа.

 Натужно вдыхая морозный воздух, напоминавший ему о шипучих конфетах, Джисон все никак не мог отдышаться. В боку кололо, в сердце тоже. 

От его дома, косоватого двухэтажного строения, покрытого болотистой краской, до детской площадки — целая аллея торчащих горбатыми спинами покрышек, уродливых маленьких елочек, усыпанная разноцветными пуговицами, наклейками и следами крошечных подошв со снежинками и звездочками. Летом же тротуар полнился пластырями с животными, разбитыми коленками и ежевикой. Осенью везде были разбросаны шишки и каштаны, а весной под ногами топтались цветочные венки и голые ромашки. То была целая аллея, хоронившая и хранившая всё, что теряли дети; из их карманов вечно сыпалась мелочевка и ускользало детство.

 Папа всегда говорил, что это не далеко, а потому с легким сердцем и откупоренной бутылкой пива разрешал бродить здесь с утра до ночи. Джисону же казалось, что расстояние равнялось тремстам восьмидесяти четырём тысячам четырёмстам километрам — точно как до Луны. Мама же отвечала, что это он просто родился хилым и слабеньким, но Джисон был уверен в том, что это начало его пути, как астронавта. Осталось только научиться ходить вверх. 

 Во всем Кимпхо его краснеющий от холода нос и подкашивающиеся коленки от такой прогулки делил только один человек. Он жил по соседству. Его дом был таким же наклонившимся двухэтажным сооружением, расцелованным солнцем с левой стороны. На заднем дворе всегда стоял пластиковый бассейн. Летом его наполняли водой и игрушечными резиновыми утками, а зимой — рыхлым снегом и опилками. Независимо от времени года там всегда смеялись две куклы в алых платьях. Джисон ласково называл их «Берунда», а они его — «вшивая белка». Все были уверены, что именно бассейн заражал их этой едкой злобой и детской ехидностью, подобными проказам Локи. У них были такие же острые носы, а в глазах точно также искрилась хитрость.

 Сестры у него вызывали нервный зубной скрежет пополам с горьким привкусом железных банок на языке. Дрались они со всеми и постоянно — так они справлялись с необузданным, мучительным детством. А возможно это из-за колючих кружевных воротников на платьях пробуждалась жажда крови (кожу под ними они расчесывали до кровавых борозд).

 И было там много кошек. Он боялся спрашивать, сколько именно. Казалось, не меньше сотни, хотя количество их то возрастало, то уменьшалось — мохнатые и цветастые, они были как морской прилив. Благодаря их хвостам и лапам, мелькавшим в окнах, дом оживал. По полу вечно катились зеленоватые гладкие шарики, а их мать сшивала одеяла из иголок — то несомненно были их выпадающие глаза и усы. 

 Он умостился под горку. Обычно никто сюда не залезал даже во время пряток: тут вечно плелась паутина, шептались призраки и устраивались похороны раздавленным бабочкам, переломанным стрекозам и разбитым переносицам. 

 Так вот, во всем Кимпхо его краснеющий от холода нос и подкашивающиеся коленки от такой прогулки делил только один человек…

 Ли Минхо. Хан Джисон всегда был тихим и угрюмым. На детской площадке усаживался на переломленные качели, куда забредали остальные дети только во время салок, а общался (скорее, дрался) лишь с сестрами Ли Минхо и самим Ли Минхо. Что тогда, что сейчас — образ Ли Минхо в голове поблескивал извечными звякающими браслетами на запястьях, звездочками в темных волосах (девочки вечно заставляли его носить заколки, которые им не нравятся) и глазах. От него обязательно пахло терпкой февральской стужей даже в знойные летние вечера, химозными клубничными конфетами и котами, а с ног не снимались растрепанные конверсы. На белой подошве маркером вырисовывались арбузные дольки и глазастые монстры, а шнурки варились со свеклой в одной кастрюле. Джисон помнил о побитых коленках и потрепанных костяшках — похоже, искристое озорство и юношеская озлобленность передавались по крови. Еще было ожерелье из язычков после газировок: ради этого Джисон трепетно хранил каждую выпитую кока-колу, а ожерелье разрешалось носить и ему — в знак вечной дружбы.

 Воспоминания о Ли Минхо можно было назвать светлыми, невинными и совсем немного глупыми. Он хранил их под самым сердцем, изредка подкармливал яблочными чупа-чупсами и лопающимися браслетами, и никогда бы не посмел забыть. Вскоре они преобразились в коронарную артерию — только посмей перерезать, и затихнет сердцебиение. Забыть равно умереть.

 Холодный снег руки обжигал и линчевал; Джисон усердно разгребал сугроб под горкой. По лицу растекались сопли, шапка то и дело сползала на глаза, а руки всё выгребали снег вперемешку с грязью. Хан не сомневался, что под горкой что-то закопано: с корпуса пропала наклейка с пчелкой.

 Влюбленность одиннадцатилетнего мальчишки в крутого соседского мальчика можно сравнить с петардами: точно также в грудной клетке все разрывалось и горело от осознания собственной глупости и почти отчаянного, шарящего под кожей стремления — обнять, пока воедино не сольются, прижаться щека к щеке и остаться так навечно, сшить красными нитями и для достоверности соединить степлером.

 Первая влюбленность всегда существует для разочарований, горечи и обид. Позвоночник ломало от сожалений, ребра — от скорби и злости, а сердце всё носилось с нежным трепетом и прощало и переломленные кости, и перегрызенные сосуды. С Ли Минхо они виделись исключительно по субботах, когда отворялась калитка. Тогда дом выплевывал двухголовый кровожадный девичий вихрь и взъерошенного кота на свободу — ровно до семи тридцати. Хотя частенько они терялись в ворохе одеял и подушек по вторникам, средам и воскресеньям — госпожа Ли не замечала или не хотела замечать притаившуюся в бедламе лишнюю голову. Внутри дома не надо было щериться по кустах и высматривать детей, это усыпляло её бдительность.

 Гостей она видеть не желала: возможно, прятала бесконечное множество кошачьих голов, глухое молитвенное завывание и багряные раскосые полосы, притаившиеся за избытком разноцветных браслетов и кружевных воротников. А может, ей не приглянулся Джисон — весь косой, взбалмошный и теплый. Он нарушал идиллию дома. 

А может, прятала господина Ли — его довелось увидеть лишь однажды, когда дальная дверь на втором этаже приоткрылась; кто-то пустил сквозняк. Свои дни плешивый и сморщенный как изюм мужчина коротал лежа на кровати, а при виде Джисона глаза его часто заморгали, безумно заелозили по белку сузившиеся зрачки. Хан молчаливо поправил сползшее одеяло и удалился прочь. Господин Ли не шелохнулся и ничего не сказал. На всякий случай, Хан все-таки попрощался. В их доме же застыли продрогшие, влажные холода, с которыми боролись вонючие и колючие пледы, сшитые из кошачьих усов. 

Когда Джисон проскальзывал в безжалостную зябкую обитель, минуя злобную ведьму, борьба продолжалась с ее приспешниками-ведьмочками. Если закатать рукава пуховика и широкую штанину, покажутся белесые полоски шрамов: ногти они оттачивали на одноклассниках, а зубами могли прогрызть до кости. Плешивые, хищные дворняжки ничего не рассказывали и белозубо улыбались древней ведьме исключительно за скошенные кожаные лоскуты и сцеженную в миниатюрные бутылки кровь. 

 Самым страшным местом в доме была комната сестер. Хотя Минхо остервенело доказывал, что госпожа Ли вешала тараканью гирлянду и делала подставки из кошачьих зубов, а значит, комната её представляло собой место куда более жуткое. Хотя по мнению Джисона — это ничего. 

 Вот у сестер в комнате было целых две полки для обваренных и лакированных кошачьих голов, а над кроватью пошатывался ловец снов, сотканный из полинявших хвостов. Там всегда пахло полугнилой затхлостью и влажными покрывалами. Вечно казалось, что кто-то наблюдает: и монстры в углу, и кошачьи головы с пустыми глазницами.

 Джисону всё казалось, что они оживут. И монстры, и головы. Заклацают зубы, зашевелятся тени, сожрут заживо и утянут вглубь. Тринадцатое февраля началось с полуночного пробуждения, затуманившего взгляд снегопада, запаха разрушенного детства и кошачьего мяуканья.

 Он сонно протер глаза, случайно утонув в одеяле и непонятливо сощурившись на ластившуюся у ног шерстяную тень. Засыпал у Минхо он редко: обычно разморенный чужой теплотой, растекавшимся под вечер ароматом благовоний и под жуткие завывания — то ли кошек, то ли сестер. За окном бушевал снегопад, заставляя укутаться в кокон и босыми ногами пошлепать к выходу из тесной каморки, состоявшей из матраса, тканей и мелочевки: браслетов, подобранных сережек, пуговиц и разрисованных гвоздей. 

 — Минхо? — шепот потонул в длинном коридоре, а после разорвался грохотом на лестнице. — Что случилось?

 Джисон на цыпочках подкрался к лестнице, пытаясь высмотреть хоть что-то в ночной темноте. Там стояла фигура, прислонившись к стене. 

 — Джисон, тебе лучше пойти домой, — раздался хриплый голос из потемок. — Я тебя проведу. Возьми меня за руку, тут… тут заснули кошки. 

Обычно так случалось, если госпожа Ли устраивала ночные посиделки у камина. Джисону приходилось ютиться в обувной тумбочке около двери, а потом выбегать, когда она отворачивалась. Сейчас можно было проходить спокойно. Он удивился, но послушно просунул руку в темноту: из бездны за неё отчаянно вцепилась влажная и теплая ладонь. Сердце перекрутило в тисках, когда пальцы сцепились надежным замком. 

Под чутким руководством силуэта Минхо они спускаются по лестнице осторожно, прижимаясь к перилам и переступая через одну. Джисон прыгает под конец, едва не поскользнувшись: он помнил, что самая последняя всегда протяжно скрипела. 

 У самого выхода он тянется к веревочке, чтобы включить тусклый, совиный ночник над дверью. Минхо перехватывает его за запястье, железной хваткой держит обе руки. Его всегда трясло после пробуждения, как стиральную машинку, а кожа покрывалась липким, ледяным потом. — Не включай свет.

 — Не буду, — легко соглашается Хан. — Проведешь до калитки?

 Он молчит. Темнота кажется тяжелой и вязкой, а дом неправильно тихим.

 — В следующий раз, — Минхо щелкает замком. — Джисон. Как придешь, можешь разбудить маму и попросить ее вызвать полицию? Скажи, что не можешь заснуть, потому что мы шумим. Сделаешь?

 Перекатывая из щеки в щеку эти слова, сказанные голосом хлестким и остывшим, Джисон неуверенно отвечает: — Хорошо. Что-то случилось?

 Двери открываются, Хан посильнее укутывается в пропахшее разлитой газировкой и клубничными конфетами одеяло. В дом залетает стужа, по лицу захлестал ветер, впуская в коридор свет уличного фонаря. Лицо Минхо кажется застывшим, словно слепленное из воска. За его спиной на лестнице умостилась госпожа Ли. Кошки украдкой вылизывают растекшуюся рекой по ступенькам кровь, в распахнутых глазах притаилась спицы для шитья и неоконченная молитва. Где-то в углу спрятались сестры, маленькие шаловливые дьявольские прислужницы с лопнувшими животами. Все еще ноет ими укушенное предплечье. Они смотрят на него глазами-бусинками, в которых отбивается свет и кружащие в дикой метели снежинки.

 Ли Минхо прикладывает указательный палец к губам. 


Кимпхо, 13 февраля 2005 года. Мирное утро в живописном городе Кимпхо обернулось страшной трагедией… Ночью неизвестный напал на семью Ли, унес жизни всей семьи: родителей и двух дочерей. Семья Ли была обнаружена мертвой в собственном доме. Полицию вызвали соседи, встревоженные шумом, более ничего подозрительного они не наблюдали. Единственным выжившим оказался их тринадцатилетний сын Ли Минхо. Мальчик спрятался в шкафу, и остался единственным свидетелем этой жуткой трагедии. Однако психологическое состояние Ли Минхо тяжелое, в настоящий момент он не смог дать никаких показаний по поводу произошедшего даже с помощью специалистов. Следователи ведут активное расследование и ищут возможных свидетелей. По предварительным данным, рассматривается версия неудавшегося ограбления как возможного мотива преступления: из дома семьи исчезла шкатулка с драгоценностями и деньги. В настоящее время, тридцатилетний брат погибшего господина Ли считается одним из главных и единственных подозреваемых в этом ужасном преступлении, но расследование все еще находится в ранней стадии. На его участие указывает семейный конфликт и информация о возникших накануне долгах. Сообщество Кимпхо охвачено горем и шоком от этой страшной трагедии. Жители выражают соболезнования Ли Минхо и надеются, что полиция сможет быстро разобраться и привлечь виновных к справедливости.


— Жалко мальчика, конечно. Почему же в мире такие ужасы происходят, господи, — смахивая слезы, мама хлюпнула носом. — Ох, Джисон. Солнце, ты как? 

Джисон замотал головой, спрятав раскрасневшиеся руки в шарфе. Он прошмыгнул мимо гостиной, едва не отбив отмерзшие ступни о лестницу. Его провожал встревоженный взгляд матери, а за спиной оставались влажные следы, февральская стужа и ехидный мороз.

 Он захлопывает двери спальни, в нетерпении сдирает с себя шапку и куртку. Разматывает размокший от снега и зацепивший кусочки грязи шарф продрогшими пальцами прямо на кровати, лихорадочно перебирая ногами. 

 Шкатулка. Простая, деревянная, старая шкатулка, в которой сестры хранили свои заколки и зубы. Он вытряхивает всё содержимое, борясь с разволновавшимся сердцем. 

 Хан Джисон разгребает целую кучу разноцветных, лязгающих браслетов — из бисера, ниток, ленточек, камушков, шариков и то самое ожерелье, из язычков от железных банок. Отмахивает в сторону заколки-звездочки, клубничные конфеты, кошачьи усы, наклейки, помятую фотографию, запечатлевшую их вдвоем около детской площадки. На фоне зубоскалили сестры. Беспокойно сцапывает клочок бумаги из тетради в линейку.

 Где-то в горле бешено колотится сердце, которое Джисон готов выплюнуть в шкатулку и закопать обратно, под этой чертовой горкой — с надеждой, что его подберет Минхо. «Позаботься о кошках, они на чердаке. Ли Минхо.»