Ангел в кружевах.

      «Будь она еще прекраснее, но равнодушнее к своей красоте, она не обладала бы той обольстительностью, которая влюбляла в нее почти всех, кому не был чужд от природы самый характер ее очарования».

Ги де Мопассан

      Смычок ласкал струны певучей скрипки и увлекал графиню в объятиях властителя Франции в крайне беспечное состояние, именуемое блаженством. Званый вечер был в самом своём разгаре и обещался завершится после полуночи. Женщина то и дело брала длинными тонкими пальцами виноград, клала одну ягоду в большой рот, где она нещадно перемалывалась крупными зубами, а вторую любезно направляла меж устами короля. Его напудренная физиономия подмечала в нём весёлость духа и нежелание сегодня рассуждать о политике или экономике, коя приходила мало-помалу в упадок.       Звонкий смех барышень рассеивался под сводами пышной залы, пока умелые мужские руки прытко блуждали у них между широкими ляжками. Хрусталь, обтекаемый жиром жареной баранины и чесночным соусом ростбифа, иногда вторил фамильярному хихиканью и звенел с ним в унисон. За карточным столом сидела компания высокопоставленных господ и с заметным азартом играла в покер. Своим присутствием почтил гостей барон Грегуар Лафрамбуаз, скользкий и тучный мужчина, вечно поправлявший парик на лысой макушке, словно помазанной сливочным маслом; его ласковый друг, не достигший его шестидесятилетия, барон Жан-Луи Кревье, тасовал карты и следил за тем, чтобы маркиз Фрэнсис Буавер вёл игру предельно честно и не доставал прямо из-под жабо несколько дополнительных карт весьма удачной масти.       Потягивая виски, в бархатном кресле восседал молодой граф де Руссель, человек активный, просвещённый, благовоспитанный. Он происходил из чистокровного рода и получил место при дворе благодаря верной службе собственного отца, давно отошедшего от дел ввиду своей губительной болезни. Люсьен-Марселон де Руссель страдал от сердечных болей и был вынужден предоставить вместо себя ответственного и смышлёного сына, а дочь, как это полагалось в их семье, передал на воспитание в монастырь, когда той миновало трёхлетие. — Что вы, господа, думаете о женской красоте? — затеял беседу маркиз Буавер, бросив перед собой карты, что свидетельствовало о том, что к игре у него вдруг пропал запал ещё при раздаче, — я смею обратиться к вам с идеей о том, что эти длинноногие гурии даны нам Всевышним только для продолжения человеческого рода, а их приятная наружность – для внушительного впечатления от соития. — его хохот, более походивший на гоготание, ворвался в залу и слился с колокольчиком проходившей мимо дамы. Голубой шлейф её платья был настолько долог, что сам маркиз едва не наступил на него, решив изловить её для нескромных лобызаний. — Увы, женщины в последнее время утеряли свою неотразимость. Я не могу назвать более шести дам, которые когда-либо меня пленили. А ведь по молодости мне не хватало пальцев двух рук, чтобы их сосчитать, — горестно подметил барон Кревье и смахнул с тёмно-зелёного камзола невидимую пыль брезгливо после лёгкого касания барышни в розовых панталонах, щеголявшей из угла в угол залы и разносившей шампанское в высоких бокалах, — я был впечатлительным юнцом, поэтому узнавал красавицу издалека. Ныне таких прелестниц нет. И не будет. — Стоило их поменьше терзать! Помнится, как в борделе Вы, сир, так жестоко избили проститутку по имени Хлоя, что у бедняжки вытек правый глаз. И вот это уродство теперь станет продолжатся в её дочерях, укореняясь в их ещё не рождённых телах, — с той же печалью ответил барон Лафрамбуаз, — хотя моя достопочтенная и горячо любимая дочь, я вас уверяю, превосходит по красоте главную фаворитку нашего короля. Ставлю свой язык, если бы Его Величество увидел мою Феличе, он бы навсегда позабыл о супруге Дюбарри.       Мужчины смешливо переглянулись, однако молодой де Руссель всё ещё не вымолвил ни единого слова, и те стали подозрительно поджимать губы, опасаясь, что граф затаил на них обиду. Но он всего лишь не был заинтересован их разговорами, а был всесторонне увлечён пением девушки у рояля. Музицировала она скверно, но голос её был до того нежен, что ему хотелось выдворить из залы всех присутствующих, лишь бы услышать, как в пространстве витает её аккуратное пение, не сочетавшееся с диссонансом звучавших клавиш, что собрались в кривом романсе. — Вы сегодня молчаливы, — обратился к нему маркиз Буавер, — целыми вечерами Вы радуете нас забавными случаями из Вашей жизни. Неужели графство Руссильон претерпевает свои не лучшие времена, оттого Вы грустны и неинициативны? — он смочил сухие губы терпким вином и облизал безе с флердоранжем. Его компаньоны убрали карты, объявив победителем барона Кревье, и безмолвно решили оказаться поближе к окружению короля, чтобы невзначай поддержать разговор. — Нет, отнюдь. Никакой грусти во мне нет. Моё графство процветает, жаловаться мне не на что. Однако, вы правы, я несколько задумчив сегодня. И мои думы вам покажутся скучными… — пересаживаясь за другой стол, наполненный вкусными яствами, граф де Руссель мельком поглядел на фаворитку короля. Мадам Дюбарри ответила ему игривым взглядом больших серых глаз и резким поворотом непропорционального корпуса в его сторону. Она будто напрашивалась на то, чтобы молодой мужчина разглядывал её подольше, ведь среди прочих господ он, в новом алом кафтане, в полурасстёгнутой рубашке, гладковыбритый, таинственный, привлекал её больше всего. Впрочем, не она одна была без ума от хозяина Руссильона: придворные дамы, фрейлины, даже служанки – все мечтали оказаться под его мускулистым телом и блаженно стонать, пока тот одаривает их россыпью медовых поцелуев. — Вы не высказались по поводу того, что Вы думаете о женской красоте, но нам, уж простите, очень любопытно узнать Ваше мнение. Вы, сир, всегда радуете нас, Ваших дорогих друзей, умными рассуждениями о жизни. Вам бы податься в философы, Гюстав! — с широкой улыбкой барон Лафрамбуаз жестом подозвал к себе служанку и велел той угостить его салатом из артишока, который он просто обожал всей своей чревоугодной натурой, — я вот уверяю наших товарищей в том, что моя великолепная дочь Феличе заслуживает именоваться самой красивой дамой Франции. Вы же помните мою Феличе? О, я закажу непременно её портрет Вам в подарок!       Хмель, ударивший в голову, изо всех сил тянул графа в постель, но, когда его слух уловил рассказ барона Лафрамбуаза, на его устах вывелась, словно кистью художника, хитрая улыбка, а зелёные глаза изобразили насмешливый прищур. Он усадил подле себя танцовщицу в розовых панталонах, что ещё недавно кружилась в центре залы, продемонстрировал друзьям её румяные щёки и усмехнулся, когда та потянулась к его лицу за поцелуем. — Мы допускаем шлюх ко двору, а за сим удивляемся, отчего такая же шлюха сидит на троне и кормит виноградом Его Величество. К несчастью, мы губим неотразимость дам саморучно, ибо привыкли считать, что они созданы для наших с вами утех. Мы забыли, что они тоже живые существа. И если воспринимать мужчину как верхушку пищевой цепи, то странно признавать, что нам не нравится тот результат, который мы сами и сотворили. Женщины – как мраморное изваяние, мы, представители сильного пола, стучим по ним требованиями и приказами, и те послушно их исполняют. Если вы не довольны тем, что они поубавились в изяществе и научились нас больше ублажать, нежели вести интеллектуальную беседу, то это – только наша вина. — размышлял де Руссель, от усталости представляя, как он скорее снимет парик и почешет затылок, запустив пятерню в светло-русую копну мягких волос. Господа несколько помолчали под громкое чавканье барона Лафрамбуаза, и маркиз Буавер, промокнув рот тканевой салфеткой, намекнул ему, что его речи слышит король, немедленно подошедший к ним со спины и длительное время наблюдавший за приглашёнными гостями, оставив фаворитку тет-а-тет с жареным цыплёнком.       С минуту помолчав, граф де Руссель по собственной нескромности решил удивить весь двор и компаньонов и, вальяжно потянувшись за столом и употребив бокал шампанского, внезапно замолчал. Интригу почуял барон Кревье и нахмурил густые брови с еле заметным налётом седины. Парень сложил пальцы домиком и оттянулся на кресле, заставляя окружающих выпрашивать продолжение его речей. И он, убедившись в том, что сзади над ним возвышается именно король в отливавшем золотом одеянии, когда его мощная фигура отразилась в бокале, загадочно понизил голос. Музыка поутихла. — Женщин мы прозвали падшими, ибо они и вправду пали пред нами, пред нашей вседозволенностью. Что красивого мы можем отыскать в даме, привыкшей во всём нам угождать? Я вам отвечу – ничего. Разум находит диковинным то, с чем мы никогда не встречались. А проституток мы видим почти каждый день, посему они нам становятся до того противны, что порой не возникает желания разделить с ними постель, — граф чувствовал, что непозволительно пользуется своим положением, и, возможно, выказывал непростительное неуважения, продолжая сидеть спиной к французскому властителю, но отчего-то стыда в нём не было, — ответьте мне, сир, была ли когда-нибудь Ваша Феличе близка с мужчиной? — Вы хотите сказать, что мы должны признавать красавицами всех девственниц на свете? — барон Лафрамбуаз выразил поклон королю, поднявшись с кресла, как это сделали все гости за их столом, и стоял вот так, продолжая отвечать вопросами на вопрос молодого графа. Его начинало злить, что сам де Руссель такого же уважения не выказал, хотя признавался самым услужливым и воспитанным человеком при дворе. Ему было лестно называть того другом, но он почему-то рисковал остаться без головы. — Нет, что Вы? Красота девы не выражается в её улыбке или тонком стане, её вы не отыщите ни в шёлке милых бёдер, ни в ложбинке меж грудями. Превосходство в её чистоте мыслей, намерений и взглядах. Она вся искрится от той неги, коя дана ей Господом. Она не мечтает о ночи с мужчиной, ей хочется стремиться к искусству – танцам, живописи, литературе. Красивой я называю личность, с которой, прежде чем возлечь на ложе, я много и долго говорю. Она увлекает меня, играет со мной, рисует мне новые фантазии… Я становлюсь с нею зависимым. — Таких девушек не существует. Каждая хотя бы раз в жизни делала нечто запретное в умывальне. Даже самая набожная монашка, начитавшись молитв, ложится в постель с мыслью о дьявольской усладе. Я не стану наговаривать на чужую дочь, но все барышни с малых лет видят себя чьими-нибудь супругами и грезят о рождении детей. Это их обязанность – делать нас счастливыми. — вполголоса добавил ко всему маркиз Буавер. — Я не согласен с бароном Кревье, ибо тот находит среди своего окружения шесть дам, наделённых истинной красотой, ведь мне известно имя лишь одной из них. — заявил граф не Руссель, и по толпе прошёлся шёпот, выводившийся в скандальное словосочетание – «Жанна Дюбарри». Всякий ожидал, что молодой граф назовёт именно её, даже король ревностно повёл бровью, намереваясь сделать ещё один шаг в сторону виновника неожиданного собрания всех неравнодушных. Он был поистине очарован своей фавориткой, однако понимал, что рано или поздно он подыщет ей достойную замену, так как у Жанны всё чаще и чаще проявлялись признаки старости; она, четыре года прожившая в Версале, научилась распоряжаться двором, избегая косые взгляды дочерей своего господина. К слову, они, услышав рассуждения красавца, коим были просто порабощены, подсели ближе к его столу и сделали вид, что не слушают его, обсуждая свежую вышивку Луизы. Она, крайне удивлённая такой заинтересованностью её работой Аделаиды и Виктуар, с радостью принялась им показывать тюльпаны и орхидеи. — Не томите нас, Гюстав! — призналась в увлечённости графиня де Ноай, разведя по разные стороны толстенькими ручками, — назовите имя этой чаровницы! — Просим Вас, очень просим! — в один голос пропели принцессы. Только Луиза, обладавшая скромностью, смолчала, хотя и не утаила, что питает к де Руссель необыкновенную нежность. Он, по всей видимости, ждавший обращения самого короля, предательски молчал. И, безусловно, это понимали все. — Гюстав-Базель де Руссель, граф Руссильона, будьте так любезны, — будораживший баритон Его Величества оказался у его уха, и тогда он тотчас же поднялся с места, обратившись к королю с глубоким поклоном и прижав к груди треугольную шляпу, что доселе покоилась на его коленах, — назовите имя той, кого Вы признаёте единственной в мире красавицей.       Тогда он вытянулся во весь свой завидный рост, развёл плечи, поправив жабо и кружевные рукава рубашки и оглядел таинственно собравшихся, ожидавших его слова. Аделаида, старшая дочь короля, от нетерпения стала жевать внутреннюю сторону щеки, то и дело одёргивая рюшки на роскошном платье кремового цвета. Средняя сестра, Виктуар, как и Аделаида, мечтала быть названной этим красавцем, отчего посылала тому неоднозначные подмигивания и накручивала на указательный палец кудрявую прядь шоколадной шевелюры. — Я не вправе озвучивать имя этого ангела. — говорит де Руссель, что вынуждает толпу разочарованно ахнуть. Дама у рояля теряет сознание, падая в руки подоспевшего слуги. — Вы отказываете королю? Весьма опрометчиво, Гюстав. Признаться, я был о Вас иного мнения. Если Вам нечем более нас удивить, то я, пожалуй, вернусь в свои покои. Отныне я не желаю знаться с Вами, сир, ибо Вы упрямо противитесь моей воле. — мужчина складывает позади себя руки крестом и горделиво глядит на графа, словно тот сиюминутно растерял всю ценность. Но он вовсе не поник от этого – словно ждал подобной реакции. — Я не вправе озвучивать имя этого ангела на публике, — добавил он, как бы оправдывая всё сказанное им ранее, — иначе до неё доберутся грязные руки и испачкают её нетронутость. Если бы Вы позволили поведать эту тайну лично и без свидетелей, я бы исполнил Вашу волю.       Долго упрашивать не пришлось – король тотчас же велел выпроводить всех гостей из парадной залы. Даже его фаворитка, графиня Дюбарри, не удостоилась чести поприсутствовать во время сего таинства. Изнемогая от ревности и любопытства, Жанна, пережимаясь с ноги на ногу и тормоша временами перо павлина в волосах, упрашивала стражу позволить ей прижаться ухом к дверям, но те не подпускали её к зале ни на шаг. В коридорах дворца возникла возня. Каждый пытался призвать другого к тишине, ведь если бы все замолчали, у них удалось бы уловить разговор короля с графом де Руссель. Но, к сожалению, буйство достигло пика – разнервничавшиеся принцессы отдали приказ разогнать гостей и под предлогом, что Луизе стало нездоровиться, отправились в женское крыло Версаля. Поверженные в шок друзья графа (барон Лафрамбуаз, барон Кревье и маркиз Буавер) договорились разойтись по опочивальням и разузнать обо всём через слуг в самое ближайшее время. Только Дюбарри, заламывая от беспокойства кисти длинных рук, вышагивала солдатиком вдоль стены и тяжело вздыхала, не сводя глаз с двери, в которую намеревалась вот-вот ворваться.       Огладив подбородок, король снял-таки напудренный парик, и по его широким плечам тут же рассыпались волны тёмных волос. Он устало сел в кресло во главе стола и пригласил жестом графа де Руссель на место подле себя. Молодой мужчина повиновался. Сосредоточенные карие глаза сошлись с зелёными хитрыми напротив. — Я многого от Вас не требую, Гюстав, Вы сами придумали для себя развлечение, которое, признаюсь, пришлась мне по вкусу. Вы заинтриговали меня. И теперь Ваша жизнь висит на волоске. Если всё окажется обыкновенной шуткой, мне ничего не стоит Вас казнить… — задумчиво произнёс Людовик, смотря на оппонента. Его верный советник, Ла Борд, находился позади него и выказывал отречённым состоянием всю ту заинтересованность, которая сейчас опаляла его разум. — Её зовут Диана-Жаклин де Руссель. Она приходится мне младшей кровной сестрой. С трёх лет она воспитывается в монастыре, ибо в моей семье принято возводить мужчин к политике и высшему свету, а в женщинах сохранять искренность, кроткий нрав, простоту и чистоту души. Ей восемнадцать лет от роду, она крайне юна, чтобы знать, что такое предательство и боль. Я уверен в том, что во всём мире, не только во Франции, не найдётся женщина, которая будет хоть на долю столь же прекрасна, как моя сестра. — Гюстав говорил так уверенно, так жарко, что король невольно ощутил, как его сердце начинает судорожно забиваться. Он любил искусство, любил всякое его проявление, что не мог с собою совладать, когда находил что-нибудь богоподобное. Ему осточертели истерики Дюбарри, её несвежесть, угрюмость и бестактность. Он мечтал встретить деву, походившую на саму матерь Господа, но такого чуда с ним ещё не случалось. — Почему я должен Вам верить? Она может оказаться обыкновенной простушкой, извечно смущающейся при взоре мужчины. Её не красит скромность. Такими бывают неопытные куртизанки до первой ночи с каким-нибудь виконтом, — Людовик прыснул едким смехом недоверия, — Вам должно быть известно, что во Франции есть лишь одна женщина, в красоте которой нельзя усомниться. И это графиня Дюбарри. — Я не смею Вам перечить, Ваше величество, и я безмерно благодарен Вам за возможность говорить с Вами так открыто, но Диана превосходит по красоте и грации саму Венеру Милосскую, статую, изображающую древнегреческую богиню Афродиту. Будьте уверены, один лишь взмах её пушистых ресниц заставит Вас трепетать… Но есть всему предел, как и предел наших мечтаний, — граф пожал плечами, — ей воспрещается покидать монастырь, потому что Диана держит строжайшее слово быть преданной Христу.       Впервые в душе Людовика XV зародилось такое сладостное чувство, от которого он буквально задыхался. Он никогда не видел деву, о коей так помпезно ему поведал граф де Руссель, но каждая буква её имени обволакивала его уста эликсиром вечной жизни. Ему уже виделся этот ангельский стан, далёкий, неподвластный ему. Все женщины падали ниц пред ним, и он желал покорить каждую француженку, даже ту, что признавалась невестой Бога. Он глянул на советника – Ла Борд заинтересованно осматривал графа. Даже в нём король почуял опасность. Все так и норовились выудить у него удачу из рук, и он, будто ощущая её между пальцами, сжал кулаки и поднялся с места. — Вы обязаны привезти девушку в Версаль. Это мой приказ, граф. Если Вы не исполните его, я немедленно придам Вас пыткам, а после казню. — громогласно объявил Людовик и схватил мужчину за грудки, пережимая ему горло. Жадно глотая воздух, будто рыба, Гюстав испытал неподдельный страх, хотя слыл необычайным храбрецом. Глаза короля наполнились животной ненавистью. Он охладел к собеседнику и оттолкнул его от себя. Граф пошатнулся, ухватился за скатерть и восстановил равновесие. — Но её обет, Ваше Величество… — Я посланник Господа на земле. Мне дано право свыше вершить человеческие судьбы! Привези мне её сейчас же! — король смахнул со стола золотой поднос с тушкой свиньи. Блюдо разлетелось по полу с характерным грохотом. Он чётко давал понять, что перечить его воле крайне опасно. Просеменив к двери лицом к властителю, Гюстав, прося прощения, склонил голову. Понемногу к нему стала возвращаться уверенность, и напоследок он стальным голосом вымолвил: — Диана – не куртизанка, Ваше Величество, на правах старшего брата я заявляю: её будет не так просто околдовать. Ангела можно узреть, но поймать… Никогда.       Вновь поклонившись, граф де Руссель стал ожидать, пока его выпустят из залы. Людовик, тяжело вздохнув, велел страже отворить двери. В его голове было столько мыслей, но каждая из них была лишь о ней – неизвестной ему Диане-Жаклин де Руссель, непорочной даме, кою он мечтал одарить своей милостью.