Неприязнь

***

      Чуя возненавидел Дазая с первой секунды их знакомства. Его раздражало абсолютно всё, начиная от жеманных манер и заканчивая белоснежными бинтами на тонких запястьях. Их бесконечные споры в попытке превзойти друг друга. Совместные задания, поручаемые Мори, который упорно игнорировал взаимную неприязнь подчинённых. Неприязнь… Разве можно назвать эти отношения подобным словом? Оно отражает слишком мало. Неприязнь — это когда тебе не нравится человек, но при желании с ним можно ужиться. Когда кажется, что ты не выносишь его всей душой, однако первым примчишься вызволять его из беды. Стал бы Накахара спасать своего напарника? Боже, конечно нет. Он бы забил первый гвоздь в крышку чужого гроба и, возможно, сдержал бы желание станцевать на могиле прямо посреди похоронной процессии. Прежде рыжеволосый не догадывался, что способен испытывать столь сильные чувства. Однако появился Осаму — темноволосый паренёк с бездонными глазами, в которых уже и не разглядишь, скольким смертям он поспособствовал, с поразительным стремлением к суициду и до ужаса отвратительными насмешками. Последнее было хуже всего. Где это видано, насмехаться над ростом пятнадцатилетнего подростка, когда между ними разница едва ли пять сантиметров? Впрочем, годы шли, и чёртов Дазай становился всё выше и, как следствие, его издевательства — всё более мерзкими. Кроме того, он никак не мог забыть про дурацкий спор во время их первого дела и то и дело называл Чую своим пёсиком. Ещё и отнял титул самого молодого лидера в истории Портовой Мафии. Существует ли хоть одна причина симпатизировать этой «скумбрии»? Определённо нет. Нельзя отрицать, что юноша крайне сообразителен и хитёр, но это всё ещё не тянет на достойную причину. Лишь подтверждение его полезности и возможности положиться на него. Как бы сильно он не выводил Накахару из себя, они оставались командой и прекрасно знали, что выполнение приказов свыше и попытки остаться в живых будут успешными только при совместной работе, основанной на доверии. Хоть по этой части они преуспели и стали самым смертоносным дуэтом, прозванным «Двойным чёрным». Странновато, не так ли? Похоже, у Мори свои размышления касательно подобных тем.       Честно, Чуя никогда не понимал, что находят девушки в помешанном самоубийце. Да, он красив, говорит сладко-сладко, почти приторно, однако это никак не уменьшает его тягу к смерти, которую он даже не скрывает. И всё равно особы женского пола готовы падать к его ногам. Наиболее увлечённые предлагали даже расстаться с жизнью вместе с ним. Глупо же. Быть может, они способны разглядеть за этим что-то ещё? Рыжеволосый тайком расспрашивал Коё, но та лишь смеялась и гладила его по голове со словами, что здесь замешано особое чутьё, которое мужчине не дано осознать. Ответ его ничуть не удовлетворил, но знатно разозлил. На него так никто не смотрел. Не то чтобы ему было нужно внимание, просто… Просто он не может проиграть заносчивому Дазаю. Всё дело в стиле? Поведении? Или манере держаться? Накахара всерьёз занялся собственной внешностью. Уродом он никогда не был, но одежда напрочь скрывала всё очарование, на которое была способна его юношеская мордашка. Разумеется, до тех пор, покуда он не раскрывал рта. После этого не нашлось бы того, кто посмел бы назвать его очаровательным. На смену потрёпанным футболкам, толстовкам и джинсам пришли классические рубашки, пиджаки и брюки. Чёрное пальто, наброшенное на худые плечи будто бы небрежно, перчатки в тон, как символ брезгливости к окружающим, и шляпа, подарок главы Портовой Мафии, стали его неизменными атрибутами. Даже Осаму оценил преображение, с плохо скрываемым восхищением оглядывая напарника, после чего заявил, что отныне с ним хотя бы не стыдно «показываться на людях». Стоит ли говорить, что один комментарий загубил всё внутреннее ликование, отдававшее в груди странным теплом, и вызвал новую вспышку гнева?       Он ненавидел темноволосого год за годом, мысленно и вслух желая ему поскорей отправиться на тот свет, но всерьёз не думал, что ситуация может смениться. Казалось, смерть отказывалась забирать мальчишку в свои объятия всем на зло. Они всё также оставались командой и были вынуждены прикрывать друг другу спину. Но всё перевернулось в один миг... И если бы Чуя знал, что случится именно так, непременно остался бы дома в этот день. И цеплялся за свою «неприязнь» до самого конца.       — Проследи за ним, чтобы он не натворил ничего, — так сказал Мори вскоре после того, как Дазай покинул его кабинет и помчался на помощь Сакуноске, своему лучшему другу.       И вот Накахара стоит перед зданием, где, предположительно, его безголовый напарник пытается остановить сражение между двумя одарёнными. Он раздражённо кривится, недовольный тем, что вынужден вмешиваться ради последнего, пока каблуки его лакированных туфель звонко стучат по паркету. В многочисленных коридорах пусто, словно жизнь покинула это место. Ближе к главному залу то тут, то там появляются люди в чёрных костюмах. То, что от них осталось, по крайней мере. Работа Оды или Дазая? Сложно сказать наверняка, да и ни к чему. Рассудив, что они сотрудники Специального Отдела по делам одарённых, юноша равнодушно проходит мимо. Его мало волнуют пешки государства. Человеком больше, человеком меньше — какое имеет значение, если все они ничтожны? Размышления о людской бесполезности быстро вылетают из головы. Хрустальную тишину разрезает, как острый клинок, чьё-то едва слышное всхлипывание. Рыжеволосый недоумённо вскидывает бровь и замирает около распахнутых дверей, не веря собственным глазам.       Помещение полно людей. Все мертвы. Все, кроме одного, который, по иронии судьбы, желал умереть сильнее всего. Темноволосый юноша сидит на коленях спиной к входу и прижимает к груди Сакуноске, покинувшего мир слишком рано. Плечи его слегка подрагивают в такт дыханию, которое он изо всех сил старается сохранять в норме, проигрывает и шмыгает носом. Периодически его начинает трясти, однако он не сдаётся и цепляется за последние оставшиеся крупицы самоконтроля. Но о каком самоконтроле можно говорить, когда у тебя на руках умирает единственный друг? В такой ситуации нервы сдадут у любого. Накахара подходит ближе и замечает, как бережно и крепко сжимает Дазай тело. И плачет. Осаму плачет? Не увидев воочию, его напарник ни за что бы не поверил. И всё-таки они здесь. Мёртвая «шестёрка» и два лидера Портовой Мафии, казалось бы, рождённые быть врагами. Так почему же сейчас сердце сжимает в тиски при виде чужого горя? Почему непослушные ноги отказываются сделать шаг назад? Он не должен был видеть. Не должен был знать. Но раз всё сложилось так…       — Дазай…       Чуя присаживается рядом и невесомо касается плеча юноши. Последний, вздрогнув то ли от прикосновения, то ли от осознания, что его раскрыли, оборачивается к нему и смотрит на него широко распахнутыми глазами. Мгновение. Рыжеволосый чувствует, как земля уходит из-по ног и дыхание прерывается. Цвет терпкого коньяка выглядит чарующе, как и всегда, но сейчас застланный слезами взор пленит и манит. В нём так много боли, которая вот-вот выльется наружу. Накахара не знает, что испытывает человек, потерявший близкого. Он не подпускал никого насколько, чтобы иметь возможность осознать самому. Но хватает одного взгляда в глаза напротив, где кроется слишком много эмоций, и они передаются ему, становясь его собственными. Он тонет в этой пучине. Всё глубже и глубже. Мгновение. Осаму хлопает длинными ресницами. Движение сбрасывает наваждение, и Чуя обнаруживает себя тянущимся рукой к чужому лицу, но не испытывает желания отдёрнуть её. Он не успевает ни пожалеть, ни выругаться, ни оправдаться. Дазай опомнился быстрее.       — Чуя… Я…       Он запинается, не в силах сказать ещё хоть слово. Горе душит его, выбивает воздух из лёгких, не позволяет натянуть маску беспечности. Всё, что он может в данный момент, — это молчать и загонять протяжный вой на окраину треснувшей души в ожидании, когда непрошенный гость уйдёт. Честно сказать, последний был бы рад так поступить. Гораздо проще сбежать, позволить ему перенести всё в одиночку и вернуться привычным раздражающим придурком. Они оба понимают это и надеются на такой исход. В чужом взгляде плещется невысказанная мольба. «Пожалуйста, оставь меня», — кричал бы он, если бы мог. Но Осаму не может. Как и Накахара не может выполнить его просьбу, сам не зная причины. Что изменилось в чёртовом самоубийце? Что заставляет сидеть рядом с ним? Зачем глупое сердце колотится так, как будто готово вырваться из грудной клетки?       Юноша вздыхает и притягивает напарника к себе. Тот на секунду замирает, изумлённый его поступком, и неуверенно прижимается, как пугливый котёнок. Он готов получить по рёбрам в ответ, однако этого не происходит. Чуя заводит руки за его спину, пряча от всего мира. Всё происходящее кажется неправильным и, вероятно, таковым и является. Почему-то объятия рыжеволосого компаньона, обычно грубого и невыносимого, невероятно нежные и надёжные одновременно и похожи на самое комфортное место на свете. Сочувствие и неловкая попытка помочь от того, кому должно быть совершенно безразлично, добивают его напрочь, и Дазай срывается. Он плачет навзрыд, пряча лицо в складках чужого плаща, пока его владелец смущённо отводит взор в сторону и самым ласковым голосом, на который только способен, шепчет успокаивающие слова, не запечатлевшиеся ни у одного из них в памяти. Щёки предательски наливаются краской от осознания, что он, скорее всего, единственный, кто видел Осаму слабым. То, что последний позволяет себе быть таким в его присутствии, позволяет ему стать своей опорой и защитой на какое-то время, разит сердце не хуже стрелы.       Разумеется, Накахара пожалеет об этом. В порыве гнева он разнесёт комнату, чем знатно напугает Коё. Он будет чертовски зол. Не на темноволосого. На себя. За то, что влез туда, куда не следовало. За то, что поддался карим глазам с океаном отчаяния на дне. За то, что первым сделал шаг на сближение. За то, что… проиграл, самостоятельно нацепив поводок, тянущийся к забинтованной руке. Всё это будет потом. Сейчас же он нужен Дазаю, и это единственное, что имеет значение.       Постепенно юноша успокаивается и приходит в себя. Он ещё не в порядке, вовсе нет, но ему определённо лучше. Осознав всю неуместность положения для их отношений, он пытается отстраниться, но Чуя неожиданно препятствует и плотнее смыкает кольцо рук. Последний баюкает его в объятиях, тихо-тихо мурлыкая какую-то мелодию, и довольно улыбается в чужую макушку, когда чувствует, что Осаму окончательно расслабляется, утыкается в плечо и закрывает глаза. Эмоциональное перенапряжение, усталость и внезапная забота делают своё дело, и он наконец засыпает, успев прошептать только искреннее «Спасибо…» Рыжеволосый, который только этого и ждал, вытаскивает из его кармана телефон и звонит Анго. В конце концов, здесь трупы работников государства. Негоже Мафии подчищать за ними. Сакагучи приезжает с командой через полчаса и подозрительно косится на Накахару с сопящим ему в грудь Дазаем на руках, но молчит. Знает, что за вопросы вполне может лишиться жизни. Последующая работа не является заботой юного мафиози, поэтому он со своей ношей уходит, надеясь, что на горизонте не появится ни Мори, ни Коё. Слишком многое придётся объяснять.

***

      Дазай медленно открывает глаза и тут же щурится от солнца, золотой рекой струящегося из окна. Голова безумно трещит и тяжело оторвать её от подушки, но он всё же предпринимает попытку и, превозмогая боль, оглядывается. Незнакомая комната в дневном свете выглядит по-своему очаровательно. Тёмные стены и потолок в тон, усеянный искрящимися звёздами, отлично гармонируют с рубиново-красной мебелью. Даже книги на полках в этой же цветовой гамме, словно были подобраны специально. На дубовой двери выцарапано: «Я теперь не бываю ни счастлив, ни несчастен. Всё проходит мимо». Глядя на неровные иероглифы, в каждом из которых скрывается захлёстывающая сознание тоска, юноша наконец понимает, кто хозяин этого места. Последний не заставляет себя долго ждать, распахивая дверь ногой. Руки заняты подносом с едой, который он ставит на тумбу, а затем опускается на кровать рядом со своим гостем.       — Чуя.       — Как ты себя чувствуешь? — перебивает он, одновременно пихая в чужие руки тарелку.       — Лучше. Но почему?..       — Замечательно. Ешь.       Они сидят в тишине, пока темноволосый торопливо жуёт, а Накахара за ним наблюдает, скользя взглядом по его лицу, где солнечный зайчик ползёт по щеке и прячется в шоколадных глазах. Они начинают таинственно и маняще сиять. Осаму опускает взгляд, и золотое сияние рассеивается, что вызывает у юноши напротив мимолётную искру сожаления. Испугавшись нахлынувших чувств, он резко встаёт и задёргивает шторы. Возвращаться не хочется, но больше занять себя нечем, поэтому он вновь присаживается в ногах напарника.       — Спасибо тебе, — голос Дазая хрипит. Слишком много плакал прошлым днём. Впрочем, лёгкая хрипотца придаёт ему особый шарм. Боже, этому человеку хоть что-нибудь не подходит?       — Будешь должен. Может, пойдёшь на следующее задание в одиночку.       — Тебе придётся придумать что-то другое, извини. Я ухожу из Мафии и больше не твой напарник.       Сердце Чуи скатывается в пятки с гулким звуком, который, как ему кажется, слышит даже тёмноволосый. Он проводит языком по пересохшим губам и произносит, стараясь сохранять невозмутимость:       — Почему?       — Ода сказал мне перед смертью… — секундная пауза, чтобы справиться с колющими чувствами. — Кое-что, и я обещал ему попробовать.       — И ради этого обязательно уходить?       — Иначе никак, — юноша беспечно пожимает плечами, словно отнюдь не переживает по этому поводу, словно покинуть Портовую Мафию проще простого.       — Что, чёрт возьми, ты пообещал?       От напускного пренебрежения не остаётся ни следа, и оно сменяется шипящим раздражением в голосе. Осаму изумлённо вскидывает бровь, совершенно обескураженный чужим недовольством. Неужели напарник расстроен его уходом?..       — Помогать людям.       — Разве они того заслуживают? — Накахара закатывает глаза и скрещивает руки на груди, поразительно похожий на дикую кошку, разве что без хвоста.       — Это мне предстоит узнать. В любом случае, я всегда могу свести счёты с жизнью. Я думал, тебя обрадует эта новость. Ошибся?       — Делай, что хочешь, скумбрия, — он порывистым движением встаёт, поправляет шляпу и бросает через плечо. — Чтобы ноги твоей здесь не было к моему возвращению.       Хлопок двери, и Дазай остаётся наедине со своим недоумением. Поведение Чуи невероятно отличается от обыденного, но отыскать причину никак не выходит. Не может ведь человек, с которым они ругаются, подобно кошке с собакой, ни с того ни с сего подобреть и огорчиться грядущей потерей компаньона. Не может же, правда? Чтобы Чуя Накахара вдруг проникся братской любовью к Осаму? Даже звучит смешно. Скорее Луна упадёт на Землю. Однако других вариантов не имеется, поэтому юноша весьма озадачен сложившейся ситуацией. Самое главное — понять, как общаться дальше. Сделать вид, что ничего не было? Наверняка сам рыжеволосый предпочтёт именно это. Впрочем, им в любом случае недолго работать вместе, так что это не должно стать проблемой.       Дазай спешно завершает завтрак, приглаживает покрывало и, удостоверившись, что постель выглядит прилично, уходит.

***

      Накахара устало возвращается в свою комнату. Солнце уже взошло. Штаб-квартира Портовой Мафии наполнилась людьми, каждый из которых стремится поздороваться с юным лидером и выразить ему свою почтение, что последнего отнюдь не радует. Он думает лишь о том, как завалится спать на весь день и, если повезёт, ещё и ночь. Порученное задание не было чрезвычайно сложным, однако он, привыкший работать в паре, самую малость не рассчитал свои силы. Придётся привыкать к одиночным вылазкам или приспосабливаться к новому партнёру, если Мори сочтёт, что он ему необходим. А необходим ли в самом деле? Чуя мысленно прикидывает плюсы и минусы. Почему-то складывается ощущение, что уже не найдётся человека, с которым он смог бы достичь такого же взаимопонимания. Да и на то, чтобы сработаться, нужно время, из-за чего эффективность будет сильно страдать на первых порах. Не самая приятная часть. Юноша хмурится и потирает переносицу, прогоняя мысли прочь. Какой всё это сейчас имеет смысл? Как будет, так будет.       В сознании снова всплывает несносный Дазай. После того разговора они больше ни разу не пересекались. Кто кого избегал – непонятно, быть может, всего лишь случайность. Однако это наверняка было к лучшему, ведь объяснить внезапное смущение ни один из них был не в силах. Его глаза в ту ночь… Плакал ли он ещё после этого? Или нежданное появление рыжеволосого напрочь отбило тягу к слезам? Чтобы никто больше не застал его наедине с его болью и трагедией. Чуе по-прежнему не верится, что Осаму позволил не только остаться, но и позаботиться о нём. От одних только воспоминаний в груди щемит, сердце сбивается с ритма. Он не хочет об этом думать, но не может и уже даже не пытается отрицать, что, судя по всему, влюбился. Подумать только… Знай Дазай об этом, точно засмеял бы. Это же просто невероятно: столько лет неистово ругаться, а потом влюбиться. Из-за чего? Единственного проявления слабости? Разве это любовь тогда? Накахара мог бы поклясться, что потерял голову не из-за этого, но не сумел бы толком объяснить, что и почему же он чувствует. Подобное оказалось в новинку, и он отчаянно пытается разобраться во всём. Кто знает, возможно, всё дело в «Спасибо», тихом и искреннем, или в том, как Осаму цеплялся за его руку, ища безмолвной поддержки, пока метался в кошмарном сне в ту ночь. Или виной всему его дурацкая улыбка, обычно нахальная и самоуверенная, но невыносимо счастливая и наивная после успешного задания, сопровождаемая протянутым кулаком с фразой: «Мы сегодня просто фантастические, да?» И куда делась былая неприязнь? Существовала ли она вообще или он всё это время лишь обманывал себя и других? Ему определённо нужно проверить.       Около двери маячит Дазай, по виду которого можно сказать, что он караулит здесь не первый час. Завидев напарника, он подскакивает и идёт ему навстречу.       — Чуя, ну где ты ходишь? Я уже заждался, — с напускным недовольством ворчит юноша.       — Занят был, — Накахара не добавляет, что справился бы куда быстрее, если бы был не один, но прекрасно выражает свои раздражительность и усталость интонацией. — Чего тебе?       — Попрощаться зашёл. Впустишь?       Не удостоив ответом, он проходит мимо Осаму, отпирает комнату и заходит внутрь. Вслед за ним идёт и темноволосый, закрывает дверь и замирает около неё. Чуя, развалившийся на кровати, замечает, как тот нервно теребит пальцами рукав и недоумённо приподнимает бровь.       — Я тебя слушаю.       — Я хотел ещё раз поблагодарить за то… Ну, ты понял. И я хочу отплатить!       — Чем же? — рыжеволосый усмехается. — Ты же теперь не в Портовой Мафии.       — Ну да, но возможно я могу что-то сделать?       — Да что с тебя взять-то. Ты ведь отныне у нас добропорядочный человек, людям будешь помогать. Куда тебе возиться с мерзкими убийцами вроде меня?       — Чуя, перестань. Я серьёзно, — Дазай морщится, словно разговаривает с десятилетним ребёнком, переводящим всё в шутку.       — Так я тоже серьёзно, скумбрия. Ничего мне от тебя не надо. Если тебя так грызёт совесть, считай это моим прощальным подарком.       — Точно? Тогда прощай?       — Хотя знаешь, — Накахара поднимается и приближается к нему вплотную. Он должен проверить. — Есть одна просьба. Даже две. Не сопротивляйся и никому и никогда об этом не рассказывай.       — О чём?       Вместо ответа он толкает бывшего напарника в дверь и впивается в его губы своими. Тот от удивления перестаёт дышать и удивлённо смотрит в чужое лицо, столь неожиданно оказавшееся так близко, но не двигается. Чуя совершенно не умеет целоваться, не имея прежде подобной необходимости, но безумно старается. Он действует так, как велит ему сердце, и остаётся лишь надеяться, что эти указания верные. Юноша невесомо кладёт руку на подбородок бывшего компаньона, поглаживая непослушными пальцами бледную кожу, и сминает его губы. Внутри него как будто взрывается целый фейерверк. Чувств от их близости оказывается слишком много, и ему кажется, что он и сам скоро лопнет, как мыльный пузырь, не выдержав этого. Все сомнения по поводу симпатии рассыпаются в прах, оставляя после себя горькое сожаление об упущенном времени. Хотя о каком времени можно говорить, если всё происходящее — лишь результат глупых решений: остаться рядом, помочь, попросить невероятную награду. Ведь сам Осаму того не желал.       Испугавшись этой мысли, Накахара отстраняется и уже подбирает слова, чтобы хоть как-то оправдаться, но не успевает. Темноволосый тянется к нему сам. Он наступает, и Чуя, поняв намёк, пятится к кровати. Они едва успевают коснуться подушек и тут же сливаются в поцелуе. Хозяин комнаты буквально сходит с ума, глядя на нависающего над ним юношу. Тот как будто только этого позволения и ждал. Он переплетает их языки в головокружительном танце и быстро проезжается бедром по чужому паху, пока садится на бывшего напарника верхом для удобства. Последний приглушённо стонет, но все звуки глохнут в переплетении губ. Дазай выцеловывает острую линию челюсти и спускается чуть ниже, на шею, касаясь каждого сантиметра столь желанной бархатной кожи. Он сжимает изящную талию под рубашкой, словно пытаясь удержать на месте. Впрочем, это и не требуется. Юноша под ним не сможет сбежать, рассыпаясь на миллиарды осколков и собираясь в единое целое под его губами. Он дотрагивается до него, но Осаму с лукавой улыбкой качает головой и заводит его руки наверх, лишая любой возможности проявить инициативу. Однако рыжеволосый принимает правила игры и смиренно лежит, не сводя глаз с возлюбленного, который с упоением безумца исследует его тело языком, пока рука с талии перемещается ниже. Стоны, переходящие в тихие всхлипы, сдерживать уже не выходит, и Дазай издевательски ухмыляется.       — Надо же, ты такой чувствительный, — шепчет он на ухо Чуе и слегка прикусывает. — Мне невероятно нравится, но нас могут услышать, сладкий.       — Мы не можем переспать прямо здесь, — шипит тот в его плечо, пытаясь совладать со сбившимся дыханием и бушующим в груди сердцем.       — К сожалению, ты прав. Найдём для этого более подходящее место. Позже. А сейчас объясни, что же это было?       — Ну… я хотел убедиться…       — И в чём же?       — В том, что мои чувства к тебе не ненависть, — под конец его голос звучит совсем неуверенно и смущённо, а щёки наливаются краской. Он отводит взгляд, но Осаму не позволяет это сделать.       — Но почему же ты просто не поговорил со мной? — тихо-тихо, осторожно.       — Боялся, что ты будешь шутить всю оставшуюся жизнь.       — Чуя, милый, — нежный поцелуй в уголок губ. — Ни за что на свете. Я ждал этого слишком долго, чтобы вот так всё испортить.       — Что?       — Ты мне уже давно нравишься.       — А ты почему не сказал?       — Разве был смысл? — юноша небрежно пожимает плечами. — Мы плохо ладили, это было очевидно, поэтому моё признание только усугубило бы ситуацию. Хотя ради того, что случилось сегодня, стоило ждать.       — Мори нас убьёт, — обречённо вздыхает Накахара.       — Мори нас убьёт. Но мы что-нибудь придумаем.       — Разумеется.       Дазай оставляет на чужих губах прощальный поцелуй и направляется к выходу. Ему хочется остаться. Теперь, когда они вышли на новый этап отношений, он может касаться рыжеволосого так, как мечтал бессонными ночами, может помочь разобраться в незнакомых чувствах и эмоциях. Однако его уже не должно быть в стенах Портовой Мафии, и время — непозволительная роскошь, которой у него нет. Отныне всё будет по-другому. Они по разные стороны баррикад, и скрывать отношения будет неимоверно тяжело. Но они справятся. В конце концов, они лучший дуэт во всём мире. Кому, как не им, эта задачка по плечу?       — Так и знал, что тебе нравлюсь. Как такого обаяшку можно не любить? — невинно улыбается Осаму, обернувшись на пороге.       — Иди нахуй.       — Это приглашение? С радостью его приму. Но только не сегодня.       — Мы ведь ещё увидимся, Дазай?       — Обязательно. Всё только начинается.       Напоследок послав воздушный поцелуй, он наконец уходит. Чуя минуту смотрит ему вслед, встаёт и достаёт бутылку виски. Ему предстоит о многом поразмышлять перед их следующей встречей.       — Да, кажется, от нас будет ещё уйма неприятностей, — он рассмеялся. — Всё только начинается.